Мгновение выбора растянулось для Алисы в вечность. Она смотрела на припасы, и её острые зубки сами собой поскрипывали в предвкушении пира. Но внутри, где всегда ютился холодный расчёт, теперь бушевало что-то новое, тёплое и неудобное. Она медленно закрыла глаза. По её остренькой, всегда хитро подёргивавшейся мордочке, из-под рыжих ресниц скатились две странные, горячие капли — слёзы. Не от боли, а от той борьбы, что разрывала её пополам. Хитрая улыбка сменилась растерянной гримасой сомнения.
И этот внутренний шторм оборвал высокий, чистый, как льдинка, голосок:
«Мама! Идём же! Они без нас не справятся!»
Это был голос её лисёнка. Но в нём не было ни капли привычной для их породы хитрости или коварства. В нём была простая, ясная уверенность и долг. Он уже выбрал. Он выбрал помогать.
И Алиса, ведомая не умом, а этим новым, тёплым и трепетным чувством в груди, пошла. Она вытерла морду лапой и бросилась к медленной процессии.
Её организаторский талант загорелся с новой силой, но теперь он служил другой цели. Она бегала вокруг группы, несущей Потапыча, как юркий, рыжий ангел-хранитель.
«Тише, волки! Голову запрокидываете — он захрипит! Несите плавно, как ветер несёт пушинку! Кабан, подправь лапу, она волочится! Не трясите, это не мешок с шишками!» — её шёпот был тихим, но властным. Звери слушались, и под её руководством неподъёмная ноша будто обрела невесомость.
Они донесли его до самой берлоги, до логова из корней и мха. Вместе, затаив дыхание, уложили на мягкую подстилку. Алиса лично поправила ему за ухом и накрыла тёплым, сухим папоротником. Потапыч во сне что-то пробормотал, инстинктивно засунул в рот пахнущую мёдом лапу и погрузился в сон — глубокий, спасительный, к которому он так отчаянно стремился.
Возвращаясь на поляну, звери шли усталые, но одухотворённые. Чувство выполненного, почти невозможного долга согревало их сильнее любого солнца. Их ждал стол, всё ещё богатый, хоть и изрядно потрёпанный.
Но праздник теперь пошёл иначе. Он стал тихим, уютным, домашним. Никто не пел громко и не танцевал чечётку. Сидели кружком, делились оставшимися лакомствами, вели негромкие, задушевные разговоры. Заяц рассказывал волку о том, как сложно рыть нору в мёрзлой земле, а волк, к всеобщему удивлению, давал советы. Белочка учила лисят играть в «ореховые пятнашки». Алиса сидела чуть в стороне, слушая, и это тепло общих голосов, общих улыбок казалось ей теперь ценнее любой украденной курицы.
Стемнело окончательно. Северный ветер, подувший холоднее, вдруг стих, словно прислушиваясь. Звёзды высыпались яркие и щедрые. Пора было расходиться. Поднимаясь, каждый зверь подходил к Алисе.
«Спасибо, Алиса. Без тебя… даже страшно подумать, что было бы».
«Это был самый лучший день зимы. Да что зимы — самый лучший день!»
«Теперь-то уж зима увидела, как мы её любим. Обязательно смягчится».
Алиса лишь молча кивала, а комок в горле мешал ей говорить. Она не украла ни крошки. Но, провожая взглядом уходящих друзей, она чувствовала себя богаче, чем когда-либо. Она уносила с собой нечто большее, чем еда. Она уносила это — тихое сияние общего чуда, сотворённого, казалось бы, по ошибке, но попавшего точно в цель.
Эпилог: Тепло, которое осталось
На следующее утро в лесу, и правда, показалось теплее. Может, ветер сменился на южный, а может, это тепло от вчерашнего пира и добрых слов ещё грело землю. Зайцы вылезли из нор и без обычной дрожи грызли кору. Белки щёлкали орехи на виду, не прячась. Даже волки прошли по опушке как-то мирно, не рыская голодными глазами.
Лиса Алиса сидела у входа в свою нору. Лисята мирно спали, наевшись вчерашних ягод. Перед ней лежала одна-единственная морковка — подарок от старого зайца. Она её не ела. Просто смотрела.
А в самой чаще, в тёплой берлоге, медведь Потапыч сладко посапывал. Он видел сны. Не о мёде. А о круглом столе, о сияющих звёздах-глазах зверей, о песне, что усыпила лучше любого колдовства. И о рыжей плутовке, которая оказалась самой настоящей волшебницей.
С тех пор в том лесу каждый год, в самую глухую пору, когда зима сжимает своё ледяное кольцо, звери вспоминают. Они готовят угощения, репетируют песни и выходят на поляну. И ждут, когда из чащи выйдет, потирая лапы, немного сонный медведь и громко скажет: «Ну что, начинаем наш День Зимы? А то мёд стынет!»
Потому что они поняли: самый лютый холод побеждается не в одиночной норе, а у общего огня. И самый лучший праздник — тот, который ты делаешь не для себя, а для всех. Даже если начинается он с самой хитрой и корыстной мысли на свете.