Учебник пах чужой квартирой. Вера перелистнула страницы – кто-то подчёркивал карандашом слова, кто-то ставил галочки на полях. Обычное дело для книги с Авито за триста рублей.
Она купила его утром, когда опаздывала на смену. Курьер ждал у подъезда, протянул пакет – и убежал. Вера сунула учебник в сумку, не глядя. Весь день он лежал в шкафчике для персонала, пока она варила кофе, взбивала молоко, улыбалась посетителям. Восемь часов за стойкой – ноги гудели, в голове плыли заказы. Капучино на овсяном. Раф с лавандой. Американо без сахара. Эспрессо двойной.
Теперь, дома, она наконец открыла его.
Однушка на шестом этаже без лифта – шесть пролётов каждый день. Вера считала это зарядкой. Комната маленькая, зато своя. Съёмная, но всё равно своя. Здесь можно закрыть дверь и никого не видеть.
Записка выпала из середины – сложенный вчетверо листок в клетку. Вера развернула. Почерк ровный, буквы с наклоном вправо. Аккуратный. Кто-то старался, выводил каждую букву.
«Если ты это нашёл – значит, учишь английский. Как и я. Напиши мне – сравним успехи».
Ниже – номер телефона.
В углу листка – коричневое пятно размером с рублёвую монету. Неровный круг, расползшийся от центра к краям. Кофе. Вера работала в кофейне пять лет и знала этот цвет. Знала, как он впитывается в бумагу, как сохнет и темнеет. Этому пятну было не меньше года. Может, больше.
Она посмотрела на свои руки. Ногти короткие, под ними – коричневатый налёт от постоянной работы с молотым кофе. Запах кофейных зёрен давно въелся в кожу. Ни один крем не помогал. Первое время она стеснялась. Потом привыкла.
Записка могла пролежать в учебнике год. Или пять. Или десять. Номер мог быть уже чужим. Человек мог переехать, сменить телефон, забыть, что когда-то писал это. Или умереть. Или жениться. Или просто не захотеть отвечать.
Но Вера достала телефон.
Она сама не понимала зачем. Любопытство? Одиночество? Или что-то ещё – то, чему она не могла дать название?
Ей двадцать восемь. Мама в другом городе, звонит раз в неделю, спрашивает про личную жизнь. Подруги разъехались – одна в Питер, другая замуж в область. Коллеги – это коллеги. С ними можно поболтать на смене, но вечером каждый идёт к себе.
Английский нужен для переезда. Вера мечтала уехать уже три года. Копила деньги, смотрела вакансии, читала форумы. Пока только мечтала. Курсы – первый реальный шаг.
Она набрала сообщение.
***
«Привет. Нашла твою записку в учебнике по английскому. Ты ещё учишь?»
Она отправила и положила телефон экраном вниз на диван. Потом встала, налила себе воды, выпила. Снова села. Телефон лежал тёмный, молчаливый.
Глупо. Ей не шестнадцать, она взрослая женщина. Написала незнакомцу из-за записки в старой книге. Кто так делает?
Она делает. Потому что устала приходить в пустую квартиру. Потому что за окном октябрь, темнеет в пять, а впереди – зима. Потому что хочется, чтобы кто-то ответил.
Телефон вздрогнул.
Вера схватила его так быстро, что чуть не уронила.
«Ты первая, кто написала за три года».
Она перечитала. Три года? Записка лежала в учебнике три года?
Прежде чем она успела ответить, пришло следующее сообщение.
«Я написал это, когда ещё ходил на курсы. Потом бросил. Продал учебник. Думал, никто не найдёт».
Вера представила: человек сидит, пишет записку, вкладывает в книгу. Надеется, что кто-то прочитает. А потом сдаётся, продаёт учебник – и забывает.
«Почему бросил?» – написала она.
Долгая пауза. Вера видела, как внизу экрана появлялась надпись «печатает», исчезала, появлялась снова. Он набирал текст, стирал, набирал заново.
Наконец пришёл ответ.
«Тогда мне было плохо. Не хотелось ничего».
Коротко. Честно. Без подробностей.
Вера не стала расспрашивать. Ей тоже бывало плохо. Она знала, как это – когда не хочется ничего. Когда утром не хочется вставать, а вечером не хочется ложиться. Когда всё вокруг серое.
«А сейчас?» – спросила она.
«Сейчас лучше. Уже год как лучше».
Год. Значит, два года назад ему было хуже всего. Год назад начал выбираться. Теперь – отвечает незнакомке, которая нашла его записку.
«Рада за тебя, – написала Вера. – Меня зовут Вера».
«Глеб».
***
На следующий день она думала о нём весь день.
Кофейня «Зерно» на Пушкинской – маленькое помещение с кирпичной стеной и деревянными столиками. Вера работала здесь пятый год. Знала всех постоянных. Мужчина в сером пальто – американо с собой, каждое утро в восемь пятнадцать. Женщина с коляской – латте на миндальном, по вторникам и пятницам. Студенты из универа напротив – шумные, заказывают самое дешёвое, сидят часами.
– Ты сегодня рассеянная, – сказал Паша, сменщик.
Вера встрепенулась. Она стояла с питчером в руке и смотрела в стену.
– Задумалась, – ответила она.
– О чём?
– Об учебнике.
Паша поднял бровь, но расспрашивать не стал. Он был хороший напарник – не лез в душу, не сплетничал, работал быстро.
Вечером, уже дома, Вера открыла переписку.
«Ты работаешь?» – спросил Глеб. Сообщение пришло два часа назад, она не заметила.
«Бариста, – ответила она. – В кофейне в центре. Ты?»
«Программист. Удалёнка».
«Удобно?»
«Иногда слишком. Можно неделю не выходить из квартиры».
Вера представила: человек сидит дома, смотрит в монитор, почти ни с кем не разговаривает. Три года назад ему было плохо. Может, поэтому и не выходил – не мог заставить себя.
«А сейчас выходишь?» – написала она.
«Чаще. Хожу в магазин. Иногда гуляю. Раньше было сложнее».
Она хотела спросить про депрессию – напрямую, без обиняков. Но не решилась. Слишком рано. Они переписываются второй день.
«У тебя есть кот?» – вместо этого спросила она.
«Откуда знаешь?»
«Программисты обычно заводят котов».
Смайлик. Первый за всю переписку.
«Баг. Чёрный, с белым пятном на груди. Завёл полтора года назад».
Кот появился, когда Глебу стало лучше. Вера улыбнулась. Хороший знак.
***
Переписка растянулась на неделю.
Глеб рассказывал о себе короткими сообщениями. Иногда – голосовыми. Голос у него был негромкий, с паузами между фразами. Будто он взвешивал каждое слово, прежде чем произнести.
Ему тридцать четыре. Живёт один в новостройке на окраине, ипотека на пятнадцать лет. Работает в IT-компании, пишет код. Не женат, детей нет. Родители в области, видится редко.
– Записку я написал, когда ещё верил, что выучу язык и уеду, – рассказывал он в голосовом. – Ходил на курсы три месяца. Потом началось.
Он замолчал. Вера ждала.
– Депрессия, – сказал он наконец. – Так и называется. Тогда я ещё не знал, думал – просто устал. Потом понял. Пошёл к врачу.
Она слушала и крутила резинку для волос на запястье. Привычка – когда нервничала, теребила её пальцами. Резинка всегда была там, чтобы собрать волосы в хвост перед сменой.
– Бросил курсы, бросил спортзал, бросил друзей, – продолжал Глеб. – Продал всё, что напоминало о планах. Учебник тоже. Даже не вспомнил про записку. А она, оказывается, ждала.
– Три года, – сказала Вера.
– Три года.
Она думала о том, каково это – ждать три года. Лежать между страниц, в темноте, пока чужие руки листают учебник. Или не листают. Или учебник пылится на полке, и записку никто не видит.
А потом кто-то находит.
– Почему ты хотел уехать? – спросила она.
Глеб помолчал.
– Не знаю. Казалось, там будет по-другому. Новое место, новые люди. Можно стать кем-то другим.
– А потом?
– А потом понял, что от себя не уедешь. Проблемы едут с тобой.
Вера кивнула, хотя он не мог её видеть. Она тоже это понимала – умом. Но всё равно хотела уехать.
– А ты? – спросил он. – Почему учишь английский?
Она задумалась. Почему? Потому что здесь – съёмная однушка на шестом этаже без лифта. Работа, на которой застряла. Одиночество, которое стало привычным. Потому что хочется начать сначала.
– Хочу начать сначала, – сказала она. – Звучит банально. Но так и есть.
– Не банально, – ответил Глеб. – Я тоже начал сначала. Только здесь.
Он помолчал.
– Может, так проще. Не уезжать, а менять то, что есть.
Вера не ответила. Она не была уверена, что согласна. Но спорить не хотелось.
***
В четверг Глеб прислал фотографию кота.
Чёрный, с белым пятном на груди, похожим на галстук. Спал на клавиатуре ноутбука, подложив лапу под морду.
«Баг мешает работать».
Вера засмеялась. Она сидела в кофейне после смены, пила остывший латте и смеялась вслух.
– Всё в порядке? – спросил Паша, вытирая стойку.
– Да, – сказала она. – Просто кот.
Паша пожал плечами и ушёл.
Вера смотрела на фотографию. На чёрную шерсть, на белое пятно, на мирную морду. Полтора года назад Глеб завёл кота. Значит, тогда уже становилось лучше. Значит, он справился.
«Красивый, – написала она. – Почему Баг?»
«Потому что баги – это ошибки в коде. А он – лучшая ошибка в моей жизни. Взял случайно, хотел кошку».
Вера улыбнулась.
«Записка тоже была ошибкой?»
Долгая пауза. Потом:
«Нет. Записка была надеждой».
Она перечитала несколько раз. Надежда. Три года назад он вложил надежду между страниц учебника. И она её нашла.
***
В пятницу они разговаривали до двух ночи.
Вера сидела на кровати, укутавшись в плед. За окном шёл дождь, капли стучали по подоконнику. Телефон лежал рядом, на подушке.
Глеб рассказывал про депрессию – честно, без жалости к себе. Как просыпался и не мог заставить себя встать. Как перестал есть, потому что не было сил готовить. Как друзья сначала звали, потом перестали – он не отвечал на сообщения неделями.
– Самое странное, – говорил он, – что снаружи всё выглядело нормально. Работу я не бросил. Код писать можно даже когда плохо. Просто делаешь механически.
– А внутри?
– Внутри – пусто. Как будто кто-то выключил свет.
Вера слушала и вспоминала свои плохие периоды. У неё не было депрессии – или была, но она не знала? Были месяцы, когда всё казалось бессмысленным. Когда она приходила с работы и ложилась на диван, не снимая куртки. Когда смотрела в потолок и думала: «И что дальше?»
Может, это и была депрессия. Может, просто усталость.
– Как ты выбрался? – спросила она.
– Врач, – сказал Глеб. – Таблетки. Терапия. Год ушёл на то, чтобы снова почувствовать что-то.
– А сейчас?
– Сейчас чувствую. Это главное.
Он помолчал.
– Ты первый человек, которому я это рассказываю. Ну, кроме врача.
Вера не знала, что ответить. Почему он доверился ей? Они знакомы меньше недели.
– Спасибо, – сказала она наконец. – Что рассказал.
– Спасибо, что слушаешь.
Она закрыла глаза. Дождь стучал по стеклу. Голос Глеба звучал в наушниках – тихий, с паузами. Она почти видела его: сидит в пустой квартире, кот на коленях, за окном – такой же дождь.
– Мне нравится с тобой разговаривать, – сказала она.
– Мне тоже.
***
В субботу Вера работала допоздна.
Кофейня закрывалась в девять, но они с Пашей задержались – сломалась кофемашина, пришлось ждать мастера. Вера сидела за столиком и листала учебник.
Она носила его с собой уже неделю. Не знала почему. Может, чтобы учить слова в перерывах. Может, чтобы смотреть на записку.
Записка лежала в кармане фартука. Сложенный вчетверо листок с ровным почерком и коричневым пятном в углу.
Пятно от кофе. Глеб пролил его три года назад. Тогда он ещё надеялся выучить английский и уехать. Тогда депрессия ещё не накрыла его.
Вера достала записку и развернула. Провела пальцем по пятну. Сухое, гладкое, темнее бумаги. Её пальцы тоже пахли кофе. Каждый день – зёрна, молотый порошок, горячий напиток. Кофе въелся в кожу.
А его кофе въелся в бумагу.
Странная связь. Случайная. Но почему-то важная.
Телефон завибрировал.
«Как день?»
Она улыбнулась.
«Машина сломалась. Сидим, ждём мастера».
«Скучно?»
«Смотрю на твою записку».
Пауза.
«Ты носишь её с собой?»
«Да. Не знаю почему».
Он долго не отвечал. Потом:
«Я рад».
Два слова. Но Вера поняла – для него это много.
***
В воскресенье утром Глеб написал:
«Можно увидеться?»
Вера сидела на кухне, пила чай, смотрела в окно. За окном было серо – октябрьское небо, голые деревья, мокрый асфальт.
Неделя переписки – и он хочет встретиться. Слишком быстро? Или нормально?
Она вспомнила его голос. Паузы между словами. То, как он рассказывал о депрессии – честно, без надрыва. То, как слушал её. То, как сказал «я рад», когда узнал, что она носит записку с собой.
Она хотела его увидеть. Посмотреть в глаза. Узнать, совпадёт ли голос с лицом.
«Приходи в "Зерно", – написала она. – Это кофейня на Пушкинской. Я работаю до шести».
«Приду к пяти».
Вера отложила телефон. Руки немного дрожали.
Глупо. Ей не шестнадцать.
Но всё равно дрожали.
Она пошла в ванную, посмотрела в зеркало. Русые волосы, обычное лицо, круги под глазами от недосыпа. Резинка на запястье – чёрная, растянутая.
Ничего особенного. Обычная женщина двадцати восьми лет.
Но он написал именно ей. Потому что она нашла его записку.
***
День тянулся медленно.
Вера делала кофе на автомате – руки знали движения, голова была занята другим. Восемнадцать грамм молотого зерна. Тридцать секунд пролива. Вспенить молоко до шестидесяти градусов. Латте-арт – сердечко или лист.
Посетители приходили и уходили. Мужчина в сером пальто взял американо. Студенты заняли угловой столик. Женщина с ребёнком попросила какао.
Без десяти пять.
Вера вытерла руки о фартук. Поправила хвост. Крутнула резинку на запястье.
Дверь открылась.
Он вошёл – и она узнала его сразу. Не по внешности, а по тому, как он шёл. Плечи чуть сведены вперёд, будто от привычки сидеть за компьютером. Но голову держит прямо. Взгляд – внимательный, ищущий, перебегает от столика к столику.
Он был выше, чем она представляла. Тёмные волосы, простая серая куртка. Обычный. Нормальный. Такой же, как она.
Он увидел её за стойкой. Остановился.
– Вера?
Она кивнула. Не могла выдавить ни слова.
Глеб подошёл. Встал напротив, по другую сторону стойки. Между ними – кофемашина, чашки, пакеты с зёрнами.
Он улыбнулся. Улыбка была осторожной, несмелой – как будто он давно отвык улыбаться незнакомым людям.
– Странно, – сказал он тихо. – Неделю переписывались, а теперь не знаю, что сказать.
Его голос был таким же, как в голосовых – негромким, с паузами. Только теперь она видела, как он говорит. Как губы двигаются, как глаза смотрят – прямо на неё.
– Кофе, – выдохнула Вера. – Я сделаю тебе кофе.
Он кивнул.
– Хорошо.
Она отвернулась к кофемашине. Руки двигались сами – насыпать зерно, утрамбовать, вставить холдер. Привычные движения успокаивали. Она делала это тысячи раз. Могла делать с закрытыми глазами.
Кофе потёк в чашку – тёмный, густой, с золотистой пенкой. Пахло жареным зерном.
Вера поставила чашку перед ним. Глеб смотрел на её руки.
– У тебя ногти, – сказал он.
Вера не поняла.
– Коричневые, – пояснил он. – От кофе?
Она кивнула. Смутилась – зачем он смотрит на её ногти?
– Въедается. Никак не отмыть. Пять лет здесь работаю.
Глеб молчал. Потом сказал:
– Покажи записку.
Вера достала из кармана фартука сложенный листок. Она носила его с собой всю неделю. Просто носила.
Глеб взял. Развернул.
Долго смотрел на свой почерк. На ровные буквы с наклоном вправо, которые он выводил три года назад. На слова, которые он уже не помнил – но они были здесь, на бумаге.
Потом его взгляд остановился на коричневом пятне в углу.
Он застыл.
– Это, – сказал он хрипло, – это мой кофе.
Вера не поняла.
– Что?
– Я помню. – Глеб провёл пальцем по пятну. Так же, как она делала вчера. – Три года назад. Я сидел на кухне, было утро. Писал эту записку. И опрокинул чашку – локтем задел. Залил половину листка, пришлось переписывать на чистую сторону. Хотел выкинуть. Но подумал – какая разница. Всё равно никто не прочитает.
Он поднял голову. В глазах было что-то, чего Вера не могла прочитать. Удивление? Страх? Благодарность?
– Это мой почерк, – сказал Глеб. – А это – мой кофе. Я пролил его три года назад. В самый плохой период. Когда думал, что всё бессмысленно. Что записку никто не найдёт. Что мне незачем учить английский. Незачем вообще что-то делать.
Он положил записку на стойку. Между ними.
– А она ждала тебя. Три года ждала.
Вера молчала. Смотрела на пятно – коричневый круг, который он оставил случайно. И который привёл её к нему.
– Ты работаешь в кофейне, – сказал Глеб. – А я пролил кофе на записку для тебя. До того, как узнал о твоём существовании. До того, как ты вообще решила учить английский.
Он помолчал.
– Так не бывает, – сказал он тихо. – Но так вышло.
Вера взяла записку. Погладила пятно пальцем. Коричневое. Сухое. Трёхлетнее. Пахло только бумагой – кофе давно выветрился. Но след остался.
– Учебник как машина времени, – сказала она.
Глеб кивнул.
– Ты написала мне из будущего. А я ответил из прошлого.
Они стояли по разные стороны стойки. Между ними – чашка с кофе и записка. За спиной Веры шумела кофемашина. За окном темнело – октябрьский вечер, фонари зажглись.
– Ты вернёшься на курсы? – спросила она.
Глеб улыбнулся. Уже не осторожно – по-настоящему. Морщинки у глаз, ямочки на щеках.
– Да, – сказал он. – С тобой. Если ты не против.
Вера не была против. Она была за.
Она достала из-под стойки чистую чашку. Поставила рядом с его.
– Тогда начнём, – сказала она. – С начала.
Включила кофемашину. Кофе потёк – тёмный, густой, привычный.
За окном шёл мелкий дождь. В кофейне пахло зёрнами, молоком, чем-то сладким. Учебник по английскому лежал у неё дома, на тумбочке – старый, подчёркнутый чужим карандашом. С пустым местом между страниц, где три года ждала записка.
Записка теперь лежала здесь. На стойке. Между двумя чашками кофе.
Глеб взял свою.
Вера взяла свою.
– С начала, – повторил он.
– С начала, – согласилась она.
И они выпили кофе.
Вместе.