В одну из ночей двадцать восьмого года от Рождества Христова дворец Ирода Антипы сиял, словно драгоценный ларец, полный огней. Правитель Галилеи и Переи, окруженный льстивыми приближенными, неторопливо внимал их словам, упиваясь мнимым покоем. Но даже в этом море лести и благоволения затаилась скука, готовая в любой момент поглотить его. Двор ликовал, празднуя день рождения своего господина, и пиршество, казалось, не знало конца. В мерцающем свете полной луны кружились танцовщицы в пестрых нарядах, искрящихся бисером и золотой нитью, но даже их движения становились все более усталыми, а улыбки – натянутыми.
Правитель, облачённый в роскошные одежды, восседал на высоком троне, а его лицо светилось довольством. Государь почти захмелел, но что-то мешало ему в эту ночь остановить шумное празднество. Будто кто-то свыше невидимой рукой уже написал сценарий предстоящего вечера, а Ирод просто выполнял волю писавшего. Выйдя на террасу, он поднял взгляд к бархатному полотну ночного неба. Неведомая сила повлекла его в прохладу парка, манившего обещанием тишины и покоя. Собрав в руку шёлк одежд, он спустился к увитой розами беседке. Шум пира и гомон гостей едва доносились сюда. Лёгкий ветерок коснулся лица Ирода, неся свежесть и аромат ночных цветов, словно и не было изнуряющей жары дня и тягостных дум о грядущем. Луна этой ночью сияла нестерпимо ярко, но её серебристый свет словно был затянут зловещей багровой дымкой. Когда государь посмотрел на ночное светило, ему привиделось, что он видит голову на блюде.
В 4 году до н. э., после смерти Ирода Великого, его сын Ирод Антипа унаследовал по завещанию отца обширные и плодородные земли северной Палестины – Галилею и Перею. Правление его было мудрым и деятельным, но сердце его жаждало не только власти, но и новых горизонтов. Страсть к строительству била в нем ключом: он заложил город Ливиаду, названный так в честь супруги императора Августа, словно пытаясь увековечить себя в камне. Стремясь обезопасить южные границы своих владений, Антипа, движимый политической дальновидностью, заключил династический брак с дочерью аравийского царя Ареты.
Приблизительно в 26 году н. э., во время очередной поездки в Рим с прошением к Сенату, Ирод Антипа решил навестить своего брата Ирода Филиппа. Филипп, некогда обвиненный в заговоре против отца, был лишен наследства и, сторонясь интриг и кровавых распрей, терзавших Палестину, нашел приют в Риме. Там он жил с юной супругой Иродиадой, приходившейся ему племянницей, и дочерью Саломеей.
Ирод Антипа, властный и сильный, вдруг ощутил, как в его сердце вспыхнул огонь. Несмотря на зрелый возраст – ему было уже за пятьдесят – он, словно юнец, без памяти влюбился в Иродиаду, жену своего брата, и чтобы добиться ее согласия и расположения, Антипа предложил Филиппу щедрую плату за его прекрасную супругу. Честолюбивая Иродиада тяготилась своим положением, мечтала о власти и о безоблачном будущем для своей любимой дочери. Но, как это часто бывает в хитросплетениях человеческих судеб, на пути к счастью всегда встает то самое роковое «но».
Иоанн Креститель! Глас, вопиющий! Он дерзновенно восстал против этого грязного брака. Пророк Божий обличал Ирода в том, что тот сожительствует с Иродиадой, женой своего родного брата Филиппа, брата, которого унизил и лишил средств к существованию.
После Крещения Господня Иоанн был брошен в темницу Антипой, но даже за стенами крепости его голос не умолк. День за днем упрёки Иоанна, словно капли яда, разъедали сердце Ирода, терзая совесть гегемона. Для Иродиады же узник стал не просто занозой, а кровоточащей раной, тревожащей её мстительное сердце. Смерть пророка была её единственным желанием, навязчивой идеей, затмившей всё остальное. Сам Ирод, хоть и испытывал неприязнь к Иоанну, не мог не признавать его духовную силу, пророческий дар и уважал пророка. Ему всё равно было, что говорит народ, кто такой народ? Пыль на его сандалиях! Но вечное нытьё любимой женщины, да и разные слухи будоражили Ирода и очень раздражали. А раздражаться Антипа не любил, он вообще не очень любил думать, он любил власть и удовольствия, а ещё… его в последние месяцы привлекала падчерица.
Антипа стоял у ограды беседки и внимательно разглядывал полную луну. Теперь она ему казалась кровавого цвета, поблескивала и отливала золотом. Летучая мышь взмыла с рядом стоящего дерева, и на пурпурно–золотой луне проявилось её очертание, будто чёрный ангел взмахнул крыльями. Антипа отвёл взгляд от луны и вновь подумал об Иоанне.
«Что же с ним делать?» — произнёс он вслух. «Убить или сослать?» — покачал медленно головой правитель. «Кто даст ответ?»
Ночь не ответила Антипе на вопросы, только цикады–невидимки где–то в парке засвистели чуть тише. А шелест листвы стал, напротив, мелодичнее, – нет, это не листва. Это музыканты в зале начали играть сирийские мелодии. Ах, как Антипа любил эти мелодии! А ещё более он любил смотреть, как танцует его падчерица танцы древних сирийцев. Да, он мечтал, почти грезил увидеть танец Семи Покровов в исполнении Саломеи. Но его жена, её мать, не позволит это. Антипа грустно вздохнул, однако мысли о нежном, стройном и уже начавшем формироваться теле красивой Саломеи заставили его напрячься. Он скользнул рукой между парчовых тканей и ощутил, как под ними разгорается огонь желания.
«Да, и этот меня сегодня не забывает», – убрал руку и вновь посмотрел на алую луну.
Чуть видимая тень скользнула к нему, он повернул голову, а в груди полыхнул страх, – убийца?
За кустом ваточника, растущего у беседки, стояла его жена Иродиада. Она чуть слышно подошла к Антипе и нежно обняла. Проскользнула своей тонкой рукой под одеяние мужчины и, словно кошка, замурлыкала:
– Что ты тут стоишь? – её губы коснулись щеки Антипы, они были горячи и чуть приоткрыты от удовольствия. Иродиада прижалась к мужу всем телом.
– Мечтаю, – он отстранился от женщины.
– О чём?
– Сегодня мне исполнилось 60 лет, но ни ты, ни наша дочь не подарили мне ничего особенного.
– А что можно подарить тебе? – она вновь прижалась к Антипе, и ее рука вернулась на прежнее место. – У тебя есть всё. Что ещё может желать человек? Она резко опустилась на колени и окунула голову под парчовые покровы.
– Стой… – Антипа жестко оттолкнул жену на пол беседки.
– Сейчас не хочу!
– Что же ты хочешь? – она встала, выпрямилась как струна и с вызовом посмотрела на мужа.
– Хочу, чтобы твоя дочь танцевала танец Cеми покрывал!
– Но… – Иродиада гневно взглянула на правителя!
– Что «но»?
– Но это ритуальный танец, не для сегодняшнего дня, и моя дочь – не гетера! Она даже не может явиться в столь поздний час к такому собранию!
Выпитые напитки, возбуждение, отказ жены распалили тетрарха. Он желал! Он! И ему всё равно, что после скажут люди, как будут трактовать. Главное – увидеть искуссную в танцах Саломею обнажённой, а уже после, после увиденного, насладиться её матерью, желая в голове дочь!
Женщина нежно обняла мужа за плечи, приблизила свой алый рот к его уху и прошептала:
–Я исполню твоё желание, мой господин. Она будет сегодня танцевать пред тобой!
– Да? – он, как ребёнок, подпрыгнул на месте, обнял Иродиаду за талию, притянул к себе, смачно поцеловал в губы и шепнул:
– Беги, готовь девочку!
Жена столь же незаметно, как появилась в беседке, исчезла из неё. Он был в восторге! Всё его начало полыхать, настроение было приподнятым, а луна не казалась уже столь ярко-красной, будто обагрённая кровью.
Пир в честь великого властителя Галилеи был в самом разгаре. Гости были изрядно пьяны, от того всем хотелось еще большего веселья. Властитель вошел в залу как победитель и объявил, что сейчас пред почетными мужами, а в зале собралось много почетных гостей от военачальников до старейшин Галилеи, появится его падчерица Саломея и исполнит танец. Зал глухо заурчал. Кто–то шепотом сказал, что девочка не гетера. Правитель злобно посмотрел в ту сторону, откуда донесся шепоток.
– Саломея исполнит ритуальный танец семи покрывал,– Антипа еще раз обвел строгим взглядом гостей.
Зал взорвался аплодисментами, свистом и гоготом. Антипе понравилась реакция собравшихся, и он уселся на подушки.
Мать разбудила девочку среди ночи и велела ей одеться в ритуальные одежды, которые уже были внесены в ее опочивальню. Ничего не поняв, Саломея омыла лицо, грудь и отдалась прислужницам в их умелые руки. Времени на омовения и иные процедуры не было, так сказала мать.
Саломея знала, что спорить с Иродиадой не было смысла, да и в характере девочки не было строптивости. Когда она родилась, любимый отец хотел назвать ее Эльмухадыс, что означало священная, но мать настояла на ином имени: Саломея, что значило мирная, спокойная. Мать считала, что имя для ребенка– это его характер, а терпеть рядом кого-то, кто мог быть строптивее Иродиады она не могла даже себе представить, а тут СВЯЩЕННАЯ! Служанки одевали девочку, перебрасываясь словами, из которых она поняла, что ей предстоит танцевать в центральной зале для гостей.
Саломея росла в Риме, обучалась танцам и музыке, в чём и преуспела. Честолюбивая же Иродиада всегда мечтала о власти и понимала, что если ей самой не улыбнётся счастье быть великой, то необходимо устроить жизнь миловидной дочери так, чтобы это принесло ей большую выгоду. Но случайный приезд брата мужа дал ей шанс самой занять то место в обществе, о котором она так долго мечтала.
Девочка была еще юна, но хорошо понимала, что танцевать для гостей в такой час – это удел гетер и падших женщин, но спорить боялась, а ещё больше она боялась, что там будет её отчим. С момента появления Антипы в её жизни страх не покидал детское сердечко. Один только взгляд его пронзительных глаз вводил её в ступор, но ослушаться мать она не могла. С некоторых пор Саломея стала замечать, что отчим смотрит на неё иначе, чем прежде. Порой она часто наблюдала за ним, и когда их взгляды встречались, по её коже начинали бегать мурашки.
Пронзительные, лучащиеся глаза Антипы завораживали девочку. Она была очарована ими. Юная душа стремилась к отчему, желая, чтобы его холодный и властный взгляд превратился в нежный и любящий. Девочка скучала по отцовской ласке. Так их взгляды начали встречаться всё чаще и чаще, а с некоторых пор, она стала замечать, что в глазах правителя появились нежные искорки, а морщинки у этих самых глаз, когда она появлялась, становились похожими на лучики. Но, несмотря на это, холодные глаза Антипы по–прежнему тревожили юную душу Саломеи, а морщинка над бровью правителя, которую девочка полюбила больше всего все чаше разрезала лоб отчима в ее присутствии. Порой, ей казалось, что именно эта морщинка придаёт властному и суровому взгляду Антипы теплоту и нежность.
Несмотря на разительные изменения в отношениях с отчимом Саломея продолжала благоговейно бояться его. Прежде чем решалась появиться в его присутствии она украдкой наблюдала за Антипой– в каком он расположении духа. Если морщинка была чуть видной, то настроение у правителя хорошее и она, возможно, получит подарок или разрешение на его милость.
Служанки облачили девочку в ритуальные покровы и отвели в покои матери, передав из рук в руки. Иродиада пристально посмотрела на дочь и велела ей покружиться вокруг себя. В открытые окна женских покоев врывались ароматы кухни, смешиваясь с запахами цветов в саду и пыли. Лёгкий ветерок едва колыхал ветви, которые задевали каменные стены. Саломея почти проснулась и подумала о том, что её мать могла бы и сама станцевать пред гостями, но сказать это вслух не решилась, понимая, что вызовет бурю негодования.
Дочь знала, что страсть к этой ещё молодой яркой женщине овладела отчимом мгновенно, подобно стреле, пронзившей сердце воина в бою. Антипа предложил брату отдать ему супругу, посулив огромные богатства и лучшее положение. Очень быстро Иродиада с дочерью покинули Рим, чтобы обосноваться в роскошном дворце на берегу Генисаретского озера. Первая супруга Антипы, аравитянка, оскорблённая и оставленная изменником-мужем, возвратилась к отцу, который немедленно двинул войска против вероломного зятя. Лишь своевременное вмешательство римлян спасло владения сластолюбивого правителя Галилеи.
Властная и коварная Иродиада, став хозяйкой обширных земель, ни в чем себе не отказывала. После долгих лет унизительной бедности, неустроенности и забвения в Риме вовсю наслаждалась положением царственной супруги. Устраивала бесконечные пиры во дворце, но и о дочери не забывала: вместе с юной, налитой соками миловидной Саломеей, выезжала на прогулки. Живописные берега озер или целебные источники Капиррои были в их полном распоряжении. Любящий муж потакал всем капризам красавицы-супруги. Но время шло, Антипа стал охладевать к прелестям молодой жены, а еще в их безмятежную, наполненную удовольствиями и развлечениями жизнь, ворвался некий пророк, почитаемый в народе проповедник Иоанн Креститель.
Воспоминания девочки были прерваны резким сигналом, словно кто-то ударил в гонг. Довольная результатом, Иродиада решительно взяла за руку дочь и повела в центральную залу, где гости уже притихли в ожидании чуда. Саломее предстояло танцевать один из самых древних танцев мира. Существует обычай, согласно которому невеста в брачную ночь должна снять с себя семь покровов, раскрывая себя перед супругом. Семь вуалей, покрывающих тело, открывают не только плоть, но и тайны души и личной магии. Каждая из вуалей символизирует одну из составляющих: начиная здоровьем и заканчивая всем тем, что люди называют внутренним миром женщины – магической, сексуальной и верховной властью над мужчиной.
Как повествует шумерская мифология, богине однажды потребовалось спуститься в подземный мир, которым правила ее сестра – богиня смерти. Причина в источниках указывается разная: от воскрешения погибшего любовника до захвата власти. Путь к трону подземного мира преграждали семь ворот, и на каждых воротах богине приходилось оставлять деталь одежды или украшение, так что на аудиенцию к сестре она явилась обнаженной. Сестра не захотела отпустить ее из подземного мира, но в отсутствие Иштар мир живых стал разрушаться, и богине смерти пришлось позволить, чтобы место Иштар в подземном мире занял кто-то еще из живущих.
Иштар вернулась в свой дворец и обнаружила, что ее муж Таммуз узурпировал трон, за что и был немедленно сослан в подземный мир.
Девочка понимала, что предстать обнаженной перед публикой, а главное, перед самим правителем может сыграть с ней роковую роль, но страх не позволял ослушаться властной матери.
Дрожа всем телом, она припомнила слова наставницы:
«Женщина говорит мужчине всеми своими движениями, что она в его власти».
Зал замер, факелы и свечи трепетали в легких движениях воздуха, мир оцепенел в ожидании откровенного танца!
Саломея вошла в центр и взглянула царю в лицо. Оно было уставшим, но морщинка над бровью едва заметна. Хорошо очерченный рот был сжат и выдавал нетерпение. Музыка наполнила зал. Первый же аккорд принес в тело Саломеи жар огня и желание, а первые движения и падающие шелка словно взорвали стены залы. Все разлетелось на мелкие кусочки, остался лишь его взгляд и ее тело. Прямая спина, резко изменившийся взгляд ее зеленых раскосых глаз – уже не девочки, а зрелой женщины – будто с первыми нотами в нее вселилась иная, более взрослая Саломея. Ритмичные покачивания бедрами, сопровождающиеся сбрасыванием одежды, не были развратными или распутными, чего нельзя было сказать о ее взгляде.
Она танцевала, прямо смотря ему в глаза. Так не смотрят на человека, с которым почти ничего не связывает, так смотрят на любимого мужчину. Так смотрят на того, кому дарят танец. Так трепетно касаются уже почти обнаженного своего тела – только для него, единственного, любимого! Музыка гремела, и все будто превратились в скульптуры, замерев от эротизма момента. Ее точеные маленькие ступни двигались по залу, будто бабочки порхали по цветку. Медленное раскрытие рук и безмолвное кружение ее гибкого, идеального тела словно с каждой минутой сближало Саломею и Антипу.
Эти шаги-отступления в коктейле музыки, призывный взгляд юной женщины, нежное лоно, представленное при поднятии идеальной по красоте ноги… Последняя, чуть прозрачная накидка, скрывавшая наготу девушки, была сорвана, будто не ее рукой, а властитель содрал эту никчемную тряпочку взором.
Его дыхание сбилось, так не сбивается дыхание от простого танца рядовой гетеры. Это чувственнее и интимнее, это больше чем жажда продлить жизнь – инстинкт продолжения рода. Это больше чем слияние душ. И лишь чертящие руны на гладком камне стопы, отдающиеся болью в сердце юной танцовщицы, напоминают ей, что это реальность. Музыка на мгновение замерла и вновь обрушилась с неимоверной силой, вместе с градом монет от гостей – будто волна на тонущего пловца. Её руки взметнулись вверх, она поймала в ритме его взгляд, и это был взгляд загнанного зверя. Саломея поняла: он её инструмент, её послушный раб, решившийся стать властелином на некий малый срок, длиной в жизнь. Но вечность – она даст ей всё, в том числе и власть над ним. Любая попытка отказа приведёт к неминуемой смерти души. Но покрывала были сорваны, и пусть он играет в непокорность. Тройка поворотов уничтожила дистанцию между ними.
Резкий рывок браслета с запястья заставил выдохнуть весь зал. Пропасть разверзлась между Антипом и юной красавицей, и они застыли, каждый по свою сторону зияющей бездны. Огонь страсти опалял кожу, неутолимое вожделение терзало мучительной жаждой, жаждой без разрядки. Тонкая нить танца почти иссякла, чтобы новым ударом музыки, финальным аккордом и очередным её поворотом сломить последнюю грань. Беспредельное движение, нежная плоть, страстный взгляд — она опустилась на пол в изнеможении, музыка стихла.
Никто не решался нарушить тишину момента. Иродиада первая гортанно крикнула «браво!», и тут зал взорвался криками и восторгом. Пьяный, и уже не от вина, Антипа воскликнул: «Проси у меня что хочешь! Клянусь – всё, что ты захочешь, будет твоим, хоть половина царства!» Он призвал присутствующих в свидетели, что клятвенно выполнит любое пожелание царевны.
Саломея, молча и гордо подняв голову, ответила, что примет решение после совета с матерью. Гости, как околдованные, смотрели на неё – так прекрасна она была, так легки и изящны её движения.
Спустя четверть часа Саломея, в подобающих царевне одеждах, вернулась в зал и произнесла: «Я прошу голову… голову Иоанна Крестителя». Все обмерли в зале, кто-то даже встал с подушек.
Гости смолкли. Ещё недавно они были в восторге от танца Саломеи, но теперь они были в недоумении от необычного требования юной царевны.
Многие из них были людьми бесчестными, немало дурных дел совершили они в жизни. Да и самого Иоанна многие недолюбливали. Но убить пророка! На это из них не решился бы никто. Царь опечалился. Лицо Ирода помрачнело. Пророк всегда внушал ему уважение. Однако Ирод, желая сдержать слово, данное при знатных гостях, приказал выполнить просьбу юной девы.
И вот показались слуги с большим блестящим блюдом. Недавно на том же блюде те же слуги приносили гостям угощение, но теперь на нём лежала отсечённая голова Иоанна. Свежая кровь пророка стекала лужицей в серебряный поднос. Саломея отнесла страшный дар матери, вернулась к себе в опочивальню и, тихо забравшись под покрывало, тут же заснула. Она понимала, что её жизнь стала этой ночью иной, а возможно, и душа. Сон накрыл её, как покойника саваном.
Если судьба Ирода Антипы до визита в Рим складывалась достаточно благополучно, то после визита в его жизни началась бесконечная череда неудач, чему виной во многом оказалась Иродиада, так жестоко отомстившая Иоанну Крестителю. Бессмысленное убийство Иоанна не принесло Иродиаде никакой выгоды. Народ Галилеи возмущался и откровенно сочувствовал проповеднику. Незадачливая чета иудейских интриганов окончила свои дни в изгнании, бедности и забвении.
Саломея же прожила достаточно успешную жизнь, но любви она так и не смогла испытать ни к одному из мужчин в её жизни. Будто кто-то стёр ластиком это чувство из души женщины. Она вернулась в Рим, где продолжила беззаботную светскую жизнь. Через некоторое время вышла замуж за своего дядю, тетрарха Ирода Филиппа II. Этот брак оказался бездетным. Овдовев, Саломея повторно вышла замуж, на этот раз за Аристобула, сына Ирода Халкидского, своего двоюродного брата по матери. Супруги прожили долгую жизнь и произвели троих сыновей: Ирода, Агриппу и Аристобула.
Но великий библейский принцип посева и жатвы исполнился в жизни Саломеи. Приговорив Иоанна Крестителя, пусть и косвенно, к смерти с легкостью и безропотно, даже ни на мгновение не смутившись и не задумавшись, Саломея подписала и свой собственный приговор, и не только к страшной гибели в земной жизни, но и на вечные мучения.
Как-то раз по неосторожности Саломея провалилась в прорубь, и льды сомкнулись у нее на шее. Криков Саломеи никто не услышал, так как именно в это время никого из прислуги не оказалось рядом. Пытаясь вырваться из западни, она извивалась под водой, словно исполняя страшный танец, подобно тому, как в далекой юности она плясала во дворце отчима. Несмотря на отчаянное сопротивление, Саломея не могла выбраться из этого положения и продолжала висеть на шее, в то время как её туловище мерно раскачивалось подо льдом до тех пор, пока лёд сверхъестественным образом не перерезал шею. После этого её тело упало на дно реки, а голову погибшей Саломеи принесли, как и голову Иоанна, – на блюде.