Будучи в самой гуще литературной полемики своего времени, он не примыкал ни к каким партиям, поскольку вырабатывал свою собственную позицию
Понятие «русской классики» в виде её школьного канона воспринимается сегодня как нечто незыблемое. Любое предложение изменить школьную программу вызывает в обществе крайне негативную реакцию – как будто посягнули на святыню.
Именно на святыню! Галерею портретов в школьном кабинете литературы можно уподобить иконостасу. В безрелигиозное время именно к русским писателям из утвердившегося канона в коллективном сознании выработалось отношение как к небожителям, как к святым, которым необходимо поклоняться, но ни в коем случае не критиковать.
А вот о том, как это всё сформировалось и утвердилось, мало кто задумывается. Узнать об этом можно из книг московского литературоведа Абрама Рейтблата, автора ряда работ по библиографии и социологии литературы.
Как же всё это произошло? Почему именно эти писатели вошли в канон? Ведь из любого временного промежутка можно назвать множество имён, вполне достойных для выдвижения их в первый ряд.
Дело в том, что в момент изначального формирования «канона» происходила борьба идей, и тогда победила – хотя и не сразу – линия Белинского. Именно он начал выстраивать писателей по ранжиру. Но чем он при этом руководствовался? Во-первых, своими собственными вкусами и предпочтениями, во-вторых, господствовавшей тогда идеологической конъюнктурой, круто замешанной на материализме, атеизме, социальных проблемах. На том, что составило основу так называемой «натуральной школы».
«Наиболее важную роль для формирования классики сыграли статьи Белинского, который в 1840-х гг. подвел итог спорам 1820-1830-х гг. и выработал концептуальную трактовку истории русской литературы. Отбирая литераторов по критериям «народности» и «верности действительности», он выделил из литературы прошлого Ломоносова, Державина, Фонвизина, Крылова, Карамзина, Грибоедова, Батюшкова, Жуковского и Пушкина. Но в русской литературе для него было важно не ее прошлое, а будущее, поэтому основное внимание он уделил «ранжированию» современной литературы, подчеркнув роль в ней тех писателей, которые были (в значительной степени под его влиянием) позднее введены в корпус классиков: Лермонтова, Гоголя, Тургенева, Гончарова, Достоевского, Герцена. Отметим тут же, что влияние Белинского обусловило «блокирование» «нереалистических» тенденций при дальнейшей классикализации. Так, не отбирались в классику фантасты, например, В.Ф. Одоевский, О.И. Сенковский, А.Ф. Вельтман, или Н.Д. Ахшарумов, автор повести «Граждане леса» (1867), предвосхитившей и сюжет, и ценностный конфликт написанного через 80 лет «Скотного двора» Дж. Оруэлла». (Абрам Рейтблат. Кто, как, когда и с какой целью сделал русскую классику (в книге «Классика, скандал, Булгарин…» М. 2020)).
Литература должна не «витать в облаках», а решать текущие социальные проблемы общества – вот что стало доминантой при формировании «канона русской классики». А вот, например, феерия «Ижорский» Вильгельма Карловича Кюхельбекера – из-за своего мистического вневременного смысла – попала под каток Белинской критики. А читаешь сегодня – грандиозная вещь, мозг разрывается! Но спроси даже не у рядового читателя, а у специалистов – и мало кто не то, что читал, а вообще знает о её существовании. В принципе то же самое можно сказать о романах и повестях Полевого.
Из той же статьи Абрама Рейтблата узнаём, что победа линии Белинского была закреплена в хрестоматиях для гимназий, составители которых Галахов и Буслаев были верными учениками «неистового Виссариона». А после утверждения в хрестоматиях закрепление канона произошло и на официальном – государственном – уровне.
И это весьма парадоксально, причём парадокс этот стал разлагающей субстанцией тогдашнего Российского государства, поскольку социал-демократическая доминанта находилась в изначальном противоречии с официальной триадой «самодержавие – православие – народность». Здесь весьма характерен пример Гоголя, который в «Выбранных местах из переписки с друзьями» развернулся на 180 градусов в направлении государственности, религиозности, патриотизма, но тут же был заклеймён Белинским – его знаменитым письмом – и всем «прогрессивным» лагерем.
Так вот, во всех этих литературных, идеологических передрягах местоположение Полевого совершенно уникально. Будучи в самой гуще литературной полемики своего времени, он не примыкал ни к каким партиям, поскольку вырабатывал свою собственную позицию. Его можно сравнить с Гофманом – только спустя эпоху и на русской почве.
В утвердившийся канон русской классики он не мог войти, потому что представляет собой полную альтернативу всем установкам Белинского. Но почему же после того, как он был повержен и умер, тот же Белинский, который всеми силами стремился свести его в могилу, спел ему посмертный панегирик? Отдавая дань уважения и признавая огромные (sic!) заслуги, разразился совершенно хвалебным некрологическим эссе. Вот вам загадка!
Выдающийся советский литературовед Владимир Орлов, прославившийся как биограф Блока, в предисловии к вышедшей в 1934 году книге «Николай Полевой. Материалы по истории русской литературы и журналистики тридцатых годов» писал буквально следующее:
«Полевой заслуживает монографического исследования, отвечающего требованиям современной литературной науки. Настоящая книга, по самому своему характеру, не может, разумеется, восполнить этот пробел. Задача ее – заново поставить на обсуждение вопрос о Николае Полевом, восстановив в отношении его историческую перспективу и наметив пути дальнейшего углубленного изучения его деятельности».
В силу опять-таки временной конъюнктуры посыл Вл. Орлова реализован тогда не был. Но в сегодняшнее, совершенно свободное в идеологическом плане время ничто не может помешать разобраться с феноменом Николая Полевого. Понять, кем же он был на самом деле, и в чём состоит его уникальность?
Олег Качмарский