Узнав,что угасающему мужу врачи дают 3 дня, женщина вдруг взяла его за руку и, думая что тот без сознания, улыбнувшись прошептала... - Всё будет моим, все дома, машины и миллионы на счетах...
Самые важные битвы, как давно поняла Елена Аркадьевна, выигрываются не криком и не скандалом. Они выигрываются тишиной. Терпением. Умением вовремя подать стакан воды, поправить подушку, встретить усталый взгляд безмолвным пониманием. Пятнадцать лет назад, когда она впервые переступила порог этого особняка в роли патронажной сестры для умирающей от рака Лидии Михайловны, первой жены Владимира Петровича Строгова, она поняла главное: этот дом, эти стены, этот воздух, пропитанный запахом дорогого дерева, старого коньяка и неслышного напряжения, были её последним и самым грандиозным шансом. И она этот шанс не упустила.
Лидия Михайловна угасала медленно и мучительно. Елена, тогда ещё просто Лена, тридцатисемилетняя разведённая медсестра с тонущим в провинциальной глуши сыном-подростком, делала всё, что полагается: ставила капельницы с обезболивающим, меняла бельё, читала вслух. А ещё она слушала. Слушала бред, стоны, исповеди отчаяния. И она видела Владимира Петровича — могучего, как дуб, предпринимателя, чья строительная империя «Строй-Форт» возводила целые районы, но который был абсолютно беспомощен перед ползучей смертью, пожиравшей его жену. Он смотрел на неё, Лену, с благодарностью, смешанной с мукой. Она была мостом между ним и тем, чего он боялся больше банкротства, — беспомощностью, болью, тленом.
Лидия Михайловна умерла тихо, на рассвете. Елена держала её за руку. Владимир Петрович стоял у окна, спиной к комнате, его широкие плечи были согнуты. Когда всё кончилось, он обернулся. Глаза его были сухими и пустыми, как выгоревшие угли.
— Что теперь? — спросил он глухо, глядя не на тело жены, а на неё, Елену.
— Теперь вам нужно жить, Владимир Петрович, — тихо ответила она. — А ей — покой. Я всё сделаю.
Она «сделала» всё: организовала похороны, уладила формальности, месяц жила в особняке, чтобы «помочь пережить первые, самые тяжёлые дни». Она молчала, когда он напивался в одиночку в своём кабинете. Она ставила на край его письменного стола тарелку с горячим супом, который чаще всего оставался нетронутым. Она была тенью, удобной, предсказуемой, незаметной в своей полезности.
Через полгода, когда горе утратило свою остроту и превратилось в привычную фоновую боль, он как-то за ужином (она теперь регулярно накрывала на стол для двоих) сказал, не глядя на неё:
— Останься, Лена. Дом большой. Я… привык. К твоей тишине.
Это не было предложением. Это было констатацией. Она кивнула.
— Хорошо, Владимир Петрович. Мне тоже здесь… спокойно.
Так она осталась. Сначала — «помощницей по хозяйству». Потом — «доверенным лицом». Потом, через три года, после сдержанной, почти бюрократической церемонии в загсе, на которую не пригласили никого, кроме пары обязательных свидетелей из числа сотрудников фирмы, — Еленой Аркадьевной Строговой. Второй женой.
Она не требовала страсти. Она строила крепость. Кирпичик за кирпичиком. День за днём.
Она изучила его привычки, как карту местности. Кофе — только «арабика» из конкретной обжарки, подавать в предварительно прогретой чашке. Газеты — развернуть на столе, но не комкать. Вечерний коньяк — ровно пятьдесят грамм, не больше, не меньше, в тяжёлом бокале «снифтер». Она выучила расписание его деловых встреч, имена всех ключевых партнёров, дни рождения их жён, чтобы вовремя напомнить ему о подарке. Она стала его внешней памятью, его тихим голосом в быту.
Особняк она не перестраивала. Это была его крепость, выстроенная ещё с Лидией. Но она его *обжила*. Медленно, ненавязчиво. Вынесла на чердак самые болезненные фотографии первой жены, оставив в кабинете одну — небольшую, в серебряной рамке. Сменила тяжёлые, мрачноватые портьеры в гостиной на более лёгкие, кремовые. Ввела новые правила для прислуги: абсолютная тишина после девяти вечера, новые средства для ухода за паркетом, определённый сорт рыбы к пятничному ужину. Горничные и повар сначала косо смотрели на «выскочку-сиделку», но её спокойная, не терпящая возражений манера, подкреплённая явным одобрением хозяина, быстро всех поставила на место.
Её главным проектом стал Антон. Сын Владимира от первого брака, на тот момент двадцатилетний юноша с пылким, неуравновешенным характером. Он обожал мать и ненавидел отца за его холодность, за его вечную занятость, за то, что тот не спас, не смог, не был рядом в самые страшные дни. Появление Елены он воспринял как личное оскорбление, как предательство памяти матери.
Елена не стала бороться с ним в лоб. Она применяла тактику мягкого выдавливания. Когда Антон, тогда студент художественного вуза, приносил свои картины, полные мрачного экспрессионизма, она говорила, вежливо улыбаясь: «Как интересно, Володя. Но, наверное, не для гостиной? Слишком… тревожно». Когда он требовал денег на какую-то авантюрную поездку, она мягко вставляла за обедом: «Володя, может, стоит обсудить с Антоном его планы на будущее? Фотография — это, конечно, увлечение, но империи нужны наследники с твёрдой хваткой». Она никогда не говорила плохо об Антоне при Владимире. Она выражала «заботу» и «беспокойство». И с каждым таким беспокойством стена между отцом и сыном становилась всё толще.
Владимир Петрович, человек дела, видел в сыне не продолжателя, а слабое, непрактичное звено. Ссоры учащались. Последняя, роковая, случилась пять лет назад. Антон заявил, что уходит из семьи, что он не хочет «никчемных денег» и «фальшивой жизни в золотой клетке». Владимир Петрович, багровея, крикнул ему в спину: «Уходи! Но знай, за порогом — ты никто! Нищий художник!» Антон ушёл. И почти не появлялся. Изредка — на Рождество или на день рождения отца, по обязанности, на час. Они обменивались парой сухих фраз. Елена в такие дни была особенно внимательна и печальна, как бы разделяя боль мужа от неблагодарности сына.
Диагноз прозвучал год назад. Рак поджелудочной. Неоперабельный. Поездки в Швейцарию, в Германию, к лучшим онкологам мира лишь подтвердили приговор: год, от силы полтора. Владимир Петрович принял это, как принимал удары на стройке — не ропща, сжав зубы. Он пытался работать, но силы быстро покидали его. Бизнес постепенно переходил в руки совета директоров, вышколенных им же.
И здесь Елена Аркадьевна проявила себя во всём блеске. Она превратила часть особняка в образцовую палату. Наняла лучших частных врачей, сиделок. Но основное бремя — моральное, ежечасное — лежало на ней. Она читала ему вслух деловые отчёты, когда он мог слушать. Сидела у его кровати в удобном кресле, просто держала его за руку, когда боль и лекарства погружали его в забытьё. Она стала его единственным окном в мир, единственным живым существом, которое видел он день за днём. Доверие, которое она выстраивала годами, теперь стало абсолютным. Он был беспомощен, как младенец. А она — его ангел-хранитель.
Она уже чувствовала вкус победы. Юрист, старый друг Владимира Сергей Иванович, мрачный и неразговорчивый, как скала, несколько месяцев назад приносил бумаги. Завещание. Владимир Петрович, собрав волю в кулак, его подписал. Елена не видела текста, но Сергей Иванович, выходя из кабинета, встретился с её взглядом и едва заметно кивнул. Для неё этого было достаточно. Кивок означал: всё в порядке. Империя переходит в надёжные руки. В её руки.
Антон появлялся всё реже. Последний раз был месяц назад. Он постарел, осунулся. Говорили, прогорел с какой-то фотостудией, жил в долг. Он пришёл, пахнущий дешёвым табаком и отчаянием, постоял у двери в спальню, посмотрел на спящего отца, на её безупречный, скорбный профиль у изголовья, и ушёл, не сказав ни слова. Слабый. Сломленный. Не соперник.
Последние недели Владимир Петрович почти не приходил в сознание. Он существовал в промежутке между болью и медикаментозным сном. Врачи, сначала приходившие ежедневно, теперь наведывались раз в два-три дня. Главный, суровый доктор Глухов, только качал головой.
И вот настал этот день. День, к которому она шла пятнадцать лет.
В кабинете Владимира Петровича, который давно не работал, собрались они втроём: Елена Аркадьевна в тёмно-синем шерстяном платье, собранная и бледная; Антон, в помятой рубашке, с тенью щетины на щеках, избегающий её взгляда; и Сергей Иванович, в своём вечном тёмном костюме, с портфелем на коленях, лицо которого не выражало ничего.
Доктор Глухов вошёл, откашлялся. Он говорил прямо, без прикрас, как констатируя поломку механизма.
— Состояние продолжает необратимо ухудшаться. Метастазы… в общем, подробности излишни. По нашим наблюдениям и данным паллиативной практики, резервов организма хватит на очень короткий срок. — Он сделал паузу, глядя на Елену. — Я должен быть с вами откровенен, Елена Аркадьевна. Очень откровенен. Дни. Ориентировочно — трое суток. Возможно, меньше. Нужно быть готовой.
В воздухе повисла тишина. Антон сглотнул, опустил глаза, его пальцы судорожно сцепились. Сергей Иванович лишь слегка пошевелил бровью. Елена Аркадьевна медленно кивнула, поднеся платок к сухим глазам.
— Я понимаю, доктор. Спасибо за прямоту. Мы… мы готовы. Я буду рядом.
— Это всё, что я могу сказать, — Глухов собрал свои бумаги. — Медсестра дежурит в соседней комнате. При любых изменениях — сразу звоните.
Он вышел. В кабинете снова стало тихо. Антон поднял голову.
— Я… я останусь сегодня. В гостевой.
— Конечно, Антон, — мягко сказала Елена. — Он будет рад. Хотя вряд ли узнает… Но это правильно.
Сергей Иванович поднялся.
— Мне тоже нужно быть на связи. Елена Аркадьевна, вы позвоните, если… потребуется.
— Обязательно, Сергей Иванович.
Они вышли, оставив её одну в огромном, мрачном кабинете, где всё ещё витал призрак могущества её мужа. Она подошла к окну, глядя на ухоженный сад, на высокий забор, на вершины елей за ним. Скоро. Совсем скоро всё это будет по-настоящему её. Не как хозяйка по доверенности, а как единоличная владелица. Миллионы на счетах. Яхта в Ницце. Вилла в Испании. Этот особняк. Всё, за что она заплатила пятнадцатью годами притворства, лести, выдержанной ненависти и показной любви.
Она глубоко вдохнула, выпрямила плечи и пошла наверх, в его спальню.
Комната была погружена в полумрак. Шторы были задернуты. Только маленькая лампа у кровати отбрасывала мягкий свет на лицо Владимира Петровича. Оно было серым, ввалившимся, дыхание — хриплым и прерывистым. Он лежал с закрытыми глазами, одинокая, беспомощная глыба, размытая болезнью.
Медсестра, дежурившая в кресле, тихо встала.
— Он спит, Елена Аркадьевна. Только что вкололи обезболивающее.
— Спасибо, я побуду с ним. Вы можете отдохнуть на кухне, — сказала Елена своим тихим, мелодичным голосом.
Медсестра кивнула и вышла, прикрыв дверь.
Елена осталась одна. Она подошла к кровати, села на своё привычное место в кресле. Смотрела на него. На этого человека, который был её билетом в другую жизнь. В которой она уже почти жила. Чувство, давно знакомое, но всегда сдерживаемое, поднялось из глубины души, горячее и сладкое. Триумф. Абсолютный, ничем не омрачённый триумф.
Она взяла его руку. Рука была холодной, сухой, с проступающими синеватыми венами. Она так часто делала этот жест — для утешения, для поддержки. Но сейчас это было другое. Это был жест обладания. Жест победителя, берущего трофей.
Наклонилась. Её губы почти коснулись его морщинистого лба в привычном, почтительном, «заботливом» поцелуе. И тогда, глядя на его закрытые веки, уверенная, что сознание давно покинуло это тело, что он не слышит и не чувствует ничего, кроме тумана лекарств и боли, она позволила себе улыбнуться. Настоящей улыбкой. Широкой, счастливой, жадной.
И прошептала. Тихо, но чётко, вкладывая в слова всю накопленную за пятнадцать лет ярость, презирающее терпение и холодную радость:
— Всё кончается, Володя. Терпи немного. Совсем немного. Скоро… скоро всё будет моим. Особняк, яхта, виллы, все счета… Вся твоя дорогая империя «Строй-Форт». Всё. — Она сделала маленькую паузу, наслаждаясь звуком собственного шёпота в тишине комнаты. — А твой бестолковый сынок… ну, что ж. Может, из чувства приличия, на хлеб ему перепадёт. Не больше. Спи спокойно. Наконец-то.
Она ещё секунду смотрела на него, сжимая его безжизненную руку, потом осторожно положила её на одеяло, вытерла несуществующую слезу с ресниц (привычный жест) и, выпрямившись, пошла к двери. Ей нужно было позвонить кучеру, отменить свои незначительные планы на вечер. Теперь все её планы были здесь.
Она не увидела, как, едва дверь за ней закрылась, веки на иссохшем лице дрогнули. Как зрачки под ними задвигались за закрытыми глазами. Как сухой, потрескавшийся палец на той самой руке, которую она только что сжала, дёрнулся один раз, резко, с силой, не свойственной умирающему. Сигнал. Последний сигнал ещё не до конца погасшего разума.
Владимир Петрович Строгов не спал. Он слышал. Каждое слово
Продолжение следует!
Как вам впечатления от прочитанного? Понравился рассказ? Тогда можете поблагодарить автора ДОНАТОМ! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)