«Купить» хлеб – дело бытовое. Черный хлеб, тот самый, в плотной бумаге, нельзя «купить». Его нужно добыть. Недаром так трепетно и уважительно произносится фраза: «хлеб выбрали».
Именно «выбрали». Никакая другая булка в мире, кроме ржаного кирпича, не обладает таким весом – и в руках, и в судьбе. Его не режут ножом-пилой, это кощунство. Его разламывают. Руками. По трещинке на подрумяненной корке, с глухим, влажным звуком расстающейся мякоти. Это звук договора. Договора между едоком и хлебом.
Черный хлеб – это не углеводы. Это тихий герой. Русский ржаной кирпич, а главное, правильный жест - обмакнуть его край в щепотку соли, по-прежнему остается нашим национальным камертоном совести и частью суровой русской правды.
И никогда француз с его воздушным багетом, или итальянец с чиабаттой, пропитанной оливковым маслом, или немец с тяжелым «пумперникелем», не постигнут той гениальной, удивительно аскетичной и при этом бесконечно богатой алхимии первого куска черного хлеба с солёным салом...
Когда нож берешь тончайший, отрезаешь прозрачный кусок сала, кладешь его на темный, плотный ломоть, а сверху – перо репчатого лука... И ты не жуешь, ты сначала придавливаешь это конструкцию зубами, чувствуя, как мягкое сало вминается в эластичную мякоть, а острота лука бьет в нос... И вот тогда – смыкаешь челюсти. И мир на мгновение сужается до этого взрыва: жирного, соленого, горьковатого, кислого, земляного. Взрыва, после которого молча понимаешь: вот она, суть.
Кто в мире знает такое? Каким хлебом можно «придавить тоску»? Не заесть, а именно придавить. Когда вечер длинен, мысли тягостны, и ты в одиночестве на кухне отламываешь от краюхи угол, макаешь его в банку с горчицей или просто в соль и медленно, сосредоточенно жуешь. Этот жевательный ритуал, монотонный и твердый, успокаивает лучше любой таблетки. Ты жуешь хлеб, а он, в свою очередь, жует твою тревогу, перемалывая ее в ничто.
А каков запах только что вскрытой буханки ржаного? Это не запах выпечки. Это запах зрелости. Тяжелый, слегка сладковатый, с нотками солода и тмина. Запах, который не манит, а утверждает. Он говорит: «Я – основа. Дальше можно добавлять что угодно, но начинаться всё будет отсюда – от меня».
Или когда этот хлеб, уже черствый, засохший, не выбрасывают, а собирают в мешочек. Для супа, для кваса, для толчения в панировку. Он и тогда не пропадает. Он уходит вглубь, становясь началом нового цикла, фундаментом нового вкуса.
Это не продукт. Это соучастник жизни. От первого утреннего бутерброда с чаем до вечерней краюхи, размоченной в молоке для ребенка. Он – свидетель свадеб и поминок, спутник в дорогу и страж домашнего очага. Он не бывает «слишком прост». Он - грань. Пока на столе лежит этот черный квадрат в смятой бумаге – в доме есть тихая, непоказная, но несгибаемая сила. Кто, кроме нас, поймает, о чем идет речь? Его не едят. Его преломляют. Как преломляют волю перед трудностями. Как преломляют ход времени за общим столом. До последней, священной крошки.