Виктор и Алина жили в том мире, который принято называть «упакованным». Двухэтажный коттедж в престижном районе города, ухоженный газон, две иномарки в гараже. Виктор владел сетью строительных магазинов. Он был мужчиной крепким, немногословным, из тех, кто привык решать вопросы делом, а не болтовней.
Алина была его украшением. Домохозяйка, чья «работа» заключалась в поддержании идеального внешнего вида, посещении спа-салонов и бесконечных рейдах по бутикам с подругами. Ей было тридцать пять, но выглядела она на двадцать восемь — дорогие крема и косметологи делали своё дело. Своих родителей она похоронила давно, ещё в юности, и привыкла жить для себя.
— Вить, мне нужна новая карта в фитнес, там сейчас акция, — щебетала она за завтраком, намазывая джем на тост.
— Бери, — коротко кивал Виктор, не отрываясь от планшета с графиками поставок. — Сколько надо?
— Пятьдесят тысяч. И ещё… мы с Леной хотели в выходные в спа.
— Хорошо. Переведу.
Его всё устраивало. Дома чисто (приходила домработница), ужин горячий (часто из ресторана, но красиво сервированный), жена красивая и не пилит мозг.
Так продолжалось до того звонка. Позвонила соседка его матери, тетя Валя, из деревни Сосновка, что в трёхстах километрах от города.
— Витя, сынок, ты бы приехал, — голос соседки дрожал. — Мать твоя, Антонина Петровна, совсем плоха. Еле ходит, сердце прихватывает. Вчера упала во дворе, хорошо я увидела, подняла. Не ровен час…
Виктор сорвался в тот же день.
Дом матери встретил его запахом старости и лекарств. Антонина Петровна, некогда бойкая и сильная женщина, вырастившая сына в одиночку, сейчас казалась маленькой и прозрачной. Она сидела на кровати, укрытая старым пуховым платком, и с трудом дышала.
— Мам, ты чего молчала? — Виктор сел рядом, взял её сухую руку в свою огромную ладонь.
— Да не хотела тебя тревожить, Витенька, — слабо улыбнулась она. — У тебя бизнес, дела, жена молодая. А я что… скриплю потихоньку.
Виктор огляделся. В доме было холодно, печь не топлена, на столе — черствый хлеб.
— Всё, мам. Собирайся. Поедешь ко мне.
— Куда ж я поеду, сынок? Там Алина твоя… Я ж деревенская, простая. Мешать буду.
— Не обсуждается.
Он привёз её вечером следующего дня. Алина встретила их в прихожей, изображая радушие, которое больше походило на маску.
— Ой, Антонина Петровна! Здравствуйте! — она чмокнула воздух рядом с щекой свекрови. — Витя сказал, вы приболели. Проходите, проходите.
Но когда Виктор ушёл в душ, улыбка сползла с её лица. Она с брезгливостью посмотрела на старый чемодан свекрови, на её стоптанные туфли.
— Ваша комната на первом этаже, гостевая, — сухо сказала она. — Старайтесь не шуметь по утрам, я сплю до десяти.
Жизнь в доме изменилась. Антонина Петровна старалась быть незаметной. Она тихонько сидела в своей комнате, вязала носки, иногда выходила на кухню попить чаю. Но Алину раздражало само её присутствие.
Ее раздражал запах корвалола, который теперь витал в доме. Раздражал шаркающий звук шагов. Раздражало, что Виктор теперь вечерами сидел не в кабинете, а у матери, разговаривал с ней, смеялся.
— Она тут навсегда? — спросила Алина мужа через неделю, когда они ложились спать.
— Пока не поправится, — отрезал Виктор. — А может, и навсегда. Мать одна не сможет больше. Ей уход нужен.
— А как же мы? Наша жизнь? — капризно надула губы Алина. — Мы хотели в Италию летом. Куда её девать?
— Наймем сиделку на время отпуска. Алина, это моя мать. Закрыли тему.
Алина промолчала, но злость затаила.
Через пару дней к Алине заглянула подруга, та самая Лена. Они сидели на веранде, пили дорогое вино и обсуждали насущные проблемы.
— Ну как твоя «квартирантка»? — усмехнулась Лена, кивая на окно первого этажа.
— Ой, не спрашивай, — закатила глаза Алина. — Житья нет. Шаркает, кашляет. Вчера вышла на кухню в своём халате фланелевом, а у нас гости были. Стыдоба! Виктор с ней носится, как с писаной торбой. Врачи, таблетки дорогие… Говорит, может, навсегда оставит.
— Навсегда? — Лена присвистнула. — Ну, подруга, ты попала. Это же теперь ни вечеринок, ни свободы. Будешь горшки выносить лет десять. Старики, они живучие.
— И не говори. Я уже не знаю, что делать. Хоть бы она… ну, того. Сама.
Лена посмотрела на неё внимательно, покрутила бокал в руке.
— Сама может и долго тянуть. Помочь надо.
— Как помочь? — не поняла Алина.
— Ну как… Таблеточки она пьёт?
— Пьёт. Горстями. От сердца, от давления. Там ворох пилюль, капли, ещё что-то.
— Вот, — Лена понизила голос. — Сердечные таблетки — вещь коварная. Чуть дозировку превысишь — и всё. Сердечко старое, не выдержит. Остановка, и всё шито-крыто. Врачи скажут: возраст, болезнь. Никто и копать не будет.
Алина испуганно посмотрела на подругу.
— Ты что, с ума сошла? Это же убийство.
— Это избавление, — философски заметила Лена. — И её от мучений, и тебя от обузы. Сама подумай. Ты молодая, красивая, тебе жить надо. А она своё отжила.
Слова Лены запали в душу Алине, как ядовитые семена.
На следующий день Виктор уехал на работу рано — была важная встреча с поставщиками. Алина осталась дома одна со свекровью.
Антонина Петровна чувствовала себя неважно. С утра жаловалась на одышку.
— Алиночка, — позвала она из комнаты слабым голосом. — Принеси водички, дочка. И таблетки мои, на тумбочке в кухне забыла.
Алина зашла на кухню. На столе лежал блистер с таблетками. Она знала, что свекровь пьёт по половинке таблетки.
Руки Алины дрогнули. Она вспомнила слова Лены: «Сердечко старое, не выдержит». Вспомнила Италию, которая накрывалась медным тазом. Вспомнила запах корвалола.
Она взяла ступку для специй. Растолкла две таблетки в порошок.
«Никто не узнает, — билась мысль. — Просто станет хуже. Врачи и так говорили, что сердце слабое».
Она размешала порошок в стакане с водой.
— Вот, Антонина Петровна, пейте, — она вошла в комнату, стараясь не смотреть старушке в глаза. — И таблеточку вашу я там растворила, чтобы глотать легче было.
— Спасибо, дочка, — прошептала свекровь и выпила всё до дна.
Через час Антонине Петровне стало хуже. Она начала задыхаться, хвататься за грудь.
— Плохо мне… — стонала она. — Сердце колотится… Тошнит…
Алина стояла в дверях, сжимая в кармане пустой блистер (она купила такую же пачку заранее, чтобы подменить, но в панике забыла, где спрятала новую, поэтому решила просто дать всё оставшееся из старой).
— Потерпите, — сказала она холодно. — Может, погода меняется. Я вам сейчас ещё одну дам, от давления. Полегчает.
И она дала ей ещё одну таблетку. Другую, но тоже сильную.
К обеду старушка впала в полубессознательное состояние. Алина испугалась. Она не думала, что это будет так страшно. Она хотела вызвать скорую, но страх разоблачения сковал её. «А вдруг поймут? Нет, надо ждать. Пусть всё закончится».
Виктор вернулся раньше обычного — отменилась вторая встреча.
Он вошёл в дом и сразу почувствовал неладное. Тишина была какой-то зловещей.
— Алина? Мама?
Он забежал в комнату матери. Антонина Петровна лежала бледная, с синими губами, дыхание было поверхностным, хриплым.
— Мама! — он бросился к ней, пощупал пульс. Нитевидный, частый, с перебоями.
— Алина! — заорал он так, что стёкла задрожали. — Что с ней?!
Алина прибежала из гостиной, бледная, с трясущимися руками.
— Я… я не знаю… Ей с утра плохо было… Я водички дала…
— Скорую! Срочно!
Виктор сам набрал номер, орал в трубку адрес. Пока ехали врачи, он делал матери искусственное дыхание, массаж сердца, когда оно начало останавливаться.
Скорая приехала быстро. Бригада реаниматологов начала колдовать над старушкой. Капельницы, уколы, дефибриллятор.
— Передозировка сердечными гликозидами, — коротко бросил врач, глядя на монитор. — Характерная картина. Она что, всю пачку выпила?
Виктор замер.
— Она сама не могла… Она слепая почти, она таблетки на ощупь берет, я ей всегда дозирую по дням в таблетницу!
— Ну, говорю, что вижу, — буркнул врач, продолжая реанимацию. — Грузите, везём в токсикологию. Шансов мало, но попробуем.
Мать увезли. Виктор поехал следом на своей машине.
В больнице Антонину Петровну откачали. Чудом. Организм, закаленный деревенской жизнью, выдержал удар.
Когда она пришла в себя, Виктор сидел рядом.
— Мама… — он целовал её руки. — Как же так? Ты что пила?
— Ничего, сынок… — прошептала она слабым голосом. — Только то, что Алиночка дала. Водичку с лекарством. Горькая такая была… Я ещё спросила, почему горько, она сказала — таблетку растворила. А потом ещё одну дала, когда худо стало.
Виктор почувствовал, как у него внутри всё леденеет. Пазл сложился. Таблетница, которую он заполнял сам вчера вечером, должна была быть почти полной.
Он поцеловал мать в лоб.
— Отдыхай, мам. Я скоро вернусь. Я разберусь.
Он влетел в дом как ураган. Алина сидела на диване в гостиной, пила коньяк. Увидев лицо мужа, она выронила бокал.
— Витя, как она?
Виктор молча прошёл на кухню. Открыл шкафчик с лекарствами. Достал таблетницу матери. Она была пуста. Рядом, в мусорном ведре, он нашёл пустой блистер от дигоксина, который ещё вчера был наполовину полон. И ещё одну упаковку, новую, нераспечатанную, которая завалилась за хлебницу — видимо, Алина в панике пыталась её спрятать или подменить, но не успела.
Он вернулся в гостиную и швырнул пустой блистер на стол перед женой.
— Что это?
— Это… это её таблетки… — пролепетала Алина.
— Вчера там было десять штук. Сегодня — ноль. Мама сказала, ты дала ей «водичку с лекарством».
Алина побледнела так, что стала сливаться со стеной.
— Витя, я… она сама просила! Ей плохо было! Я перепутала дозировку! Я случайно!
— Случайно растолкла пять доз? — голос Виктора был тихим и страшным. — Случайно добивала второй таблеткой, когда ей стало плохо?
— Витя, прости! — она упала перед ним на колени, хватая его за руки. — Я не хотела! Это Лена! Это она сказала! Я дура, Витя! Не губи! Не сдавай в полицию!
Она рыдала, размазывая тушь по лицу, валялась у него в ногах, умоляла.
Виктор смотрел на неё и не узнавал. Где та красивая, ухоженная женщина, которую он любил? Перед ним было ничтожество. Убийца.
Он брезгливо отдернул ногу.
— Встань.
Алина поднялась, всхлипывая.
— Собирай вещи.
— Что? Витя, куда я пойду? Ночь на дворе!
— Мне плевать. Чтобы через час твоего духу здесь не было. Машину, карты, драгоценности — всё, что я купил, оставляешь здесь. Забираешь только свои тряпки.
— Ты не можешь так со мной поступить! Я твоя жена!
— Ты пыталась убить мою мать, — отчеканил он. — Скажи спасибо, что я не вызываю ментов прямо сейчас. Хотя надо бы. Но я не хочу, чтобы мама знала, что её невестка — уголовница. Я скажу ей, что ты уехала. Навсегда.
Алина пыталась ещё что-то говорить, кричать, угрожать, но, наткнувшись на его взгляд, поняла: это конец.
Она собрала чемодан за сорок минут. Вызвала такси.
Когда она выходила, Виктор стоял в дверях.
— Забудь этот адрес. Если приблизишься ко мне или к матери — я тебя уничтожу. У меня хватит связей.
Дверь захлопнулась.
Виктор подал на развод на следующий день.
Антонина Петровна поправилась. Она прожила ещё десять лет. Виктор нанял ей хорошую сиделку, но и сам проводил с матерью много времени. Он больше не женился — слишком сильным был ожог. Но в его доме поселились покой и тепло, которых не было при Алине.
Алина осталась одна. Подруги, в том числе и «советчица» Лена, быстро отвернулись от неё, когда узнали, что она осталась без денег и статуса. Работать она не умела, образования толком не было. Она продавала свои брендовые вещи, перебивалась случайными заработками, пыталась найти нового «папика», но с возрастом и с печатью злобы на лице это становилось всё труднее.
Она жила в съемной однушке на окраине. Часто, сидя вечерами с бутылкой дешёвого вина, она вспоминала тот дом, Виктора, и тот день. И жалела. Не о том, что хотела убить. А о том, что попалась. И о том, что разрушила свою сытую жизнь своими же руками, послушав глупый совет и поддавшись минутной алчности.
Но иногда, в редкие моменты просветления, ей становилось действительно страшно. Она вспоминала глаза старушки, которая доверчиво пила из её рук яд и говорила: «Спасибо, дочка». И тогда Алина понимала, что есть суд страшнее человеческого — суд собственной совести, если от неё хоть что-то осталось. Но исправить уже ничего было нельзя.
👍Ставьте лайк, если дочитали.
✅ Подписывайтесь на канал, чтобы читать увлекательные истории.