Марина накрывала на стол с самого утра. День рождения свекрови — событие в их семье особенное. Галина Фёдоровна любила, когда все собирались вместе, когда стол ломился от закусок, когда дом наполнялся голосами и смехом. Восемьдесят пять лет — дата серьёзная, отмечать решили широко.
Салаты она приготовила накануне, холодец застыл в холодильнике, пироги румянились в духовке. Марина любила готовить, особенно для большой компании. Двадцать три года замужем — научилась угождать родне мужа. Свекровь её уважала, деверь Константин всегда хвалил её стряпню, невестки просили рецепты.
Гости начали съезжаться к двум часам. Первыми пришли Константин с женой Верой и дочерью Настей. Настя — девочка бойкая, семнадцать лет, в этом году заканчивала школу. Болтушка страшная, за словом в карман не лезла. Марина относилась к ней с теплотой — своих детей у них с Геннадием не случилось, а племянницу она знала с пелёнок.
Потом подтянулись двоюродные сёстры свекрови, какие-то дальние родственники, соседка тётя Зина, с которой Галина Фёдоровна дружила сорок лет. Квартира наполнилась гулом, запахами еды, звоном посуды.
Геннадий помогал — открывал вино, расставлял стулья, развлекал гостей. Марина смотрела на него и думала: хороший муж. Заботливый. Не пьёт, не гуляет, деньги в дом приносит. Да, бывает молчалив, бывает задерживается на работе. Но кто сейчас не задерживается? Время такое.
За стол сели плотно, локоть к локтю. Галина Фёдоровна сияла в окружении родных. Произносили тосты, вспоминали былое, смеялись. Марина подносила горячее, убирала грязные тарелки, следила, чтобы всем хватало. Привыкла быть на вторых ролях во время таких сборищ. Её это не тяготило — наоборот, нравилось чувствовать себя нужной.
Настя сидела рядом с матерью, листала что-то в телефоне. Вера делала ей замечания, но девочка не слушала. Молодёжь, что с них взять.
Разговор зашёл о поездках. Кто куда ездил, кто что видел. Константин рассказывал про Турцию, куда они летали прошлым летом. Галина Фёдоровна вспоминала санаторий в Кисловодске. Соседка тётя Зина жаловалась на цены на курортах Краснодарского края.
— А помните, Гена в Сочи ездил в командировку? — вдруг сказала Настя, не отрываясь от телефона. — Ну, когда с этой... как её... Ой.
Она осеклась и подняла глаза. За столом повисла тишина. Марина заметила, как переглянулись Константин и Вера. Как свекровь опустила взгляд в тарелку. Как Геннадий побледнел.
— С кем в Сочи? — спросила Марина.
Голос прозвучал ровно, спокойно. Сама удивилась — внутри уже поднималась волна, а голос не дрогнул.
— Ни с кем, — быстро сказал Геннадий. — Настя путает.
— Я не путаю. — Настя явно не понимала, что натворила. — Папа же рассказывал, что дядя Гена...
— Настя! — резко оборвала Вера.
Но было поздно. Марина смотрела на лица вокруг и читала на них одно — вину. Все знали. Вся родня мужа знала про измену, кроме неё.
Она медленно положила полотенце, которое держала в руках. Встала из-за стола.
— Марина, подожди, — сказал Геннадий.
Она не ответила. Прошла в спальню, закрыла дверь. Села на кровать и уставилась в стену. За дверью слышались голоса — сначала громкие, потом приглушённые. Кто-то ругал Настю, кто-то оправдывался. Потом стало тихо.
В дверь постучали.
— Марина, открой. Это я.
Голос свекрови. Марина не шелохнулась.
— Мариночка, пожалуйста.
Она встала, повернула ключ. Галина Фёдоровна вошла, села рядом на кровать. Лицо её постарело за эти минуты, морщины стали глубже.
— Прости нас, — сказала она. — Прости меня.
— Вы знали.
— Знала.
— Давно?
— Два года.
Два года. Марина попыталась вспомнить, что было два года назад. Командировка в Сочи, да. Геннадий уезжал на неделю, вернулся загорелый, весёлый. Привёз ей платок с ракушками и магнитик на холодильник. Она ещё радовалась, что муж такой внимательный.
— Почему не сказали?
— Не хотела разрушать семью. Думала, пройдёт. Он обещал...
— Обещал?
— Обещал, что это больше не повторится. Что случайность, ошибка. Что тебя любит.
Марина горько усмехнулась.
— Любит. Поэтому изменял. И все молчали. Смотрели мне в глаза за этим столом и молчали.
— Мы думали, так лучше.
— Для кого лучше?
Галина Фёдоровна не ответила. Посидела ещё немного, потом вышла. Марина осталась одна.
Она просидела в спальне до вечера. Слышала, как расходятся гости, как хлопает входная дверь, как Геннадий провожает свекровь домой. Потом он вернулся, зашёл в комнату.
— Марина, давай поговорим.
— О чём?
— Обо всём. Я хочу объяснить.
— Объяснить что? Что два года врал? Что вся твоя семья знала, а я — дура — не догадывалась?
Геннадий сел на стул у окна. Потёр лицо руками.
— Это была ошибка. Глупость. Я был в командировке, выпил лишнего, она...
— Мне не интересно, кто она. Мне интересно, почему ты. И почему все молчали.
— Я просил их молчать. Умолял. Говорил, что сам тебе расскажу, когда буду готов.
— И когда бы ты был готов? Через десять лет? Двадцать?
Он молчал.
Марина встала, подошла к шкафу. Достала чемодан, начала складывать вещи. Геннадий вскочил.
— Что ты делаешь?
— Ухожу.
— Куда?
— К сестре. Разберусь.
— Марина, пожалуйста. Это было один раз. Больше ничего не было, клянусь.
Она обернулась, посмотрела ему в глаза.
— Дело не в измене, Гена. Хотя и в ней тоже. Дело в том, что я двадцать три года жила с человеком, которого, оказывается, не знала. И вся твоя родня, которую я кормила, обстирывала, у которой убирала после застолий — все они смотрели на меня с жалостью и молчали. Два года. Это унизительно.
— Я не хотел тебя унижать.
— Но унизил.
Она уехала к сестре Людмиле в ту же ночь. Людмила жила одна, муж давно ушёл, дети разъехались. Она открыла дверь в халате, увидела Марину с чемоданом и всё поняла без слов.
— Заходи. Чаю поставлю.
Они просидели на кухне до рассвета. Марина рассказывала — сначала сбивчиво, потом спокойнее. Людмила слушала, не перебивая. Иногда кивала, иногда качала головой.
— Значит, все знали, — повторила она, когда Марина закончила.
— Все. Кроме меня.
— Вот это больнее всего, да?
Марина кивнула. Измену она могла бы простить — наверное. Люди ошибаются, мужчины слабы, всё бывает. Но два года лжи. Два года фальшивых улыбок за семейным столом. Это простить труднее.
— Что будешь делать?
— Не знаю пока. Разводиться, наверное.
— Ты уверена?
— Нет. Но жить как раньше не смогу.
Геннадий звонил каждый день. Писал сообщения — длинные, путаные, полные извинений. Марина не отвечала. Ей нужно было время, чтобы разобраться в себе.
Людмила не давила, не советовала. Просто была рядом. Готовила завтраки, вытаскивала на прогулки, рассказывала смешные истории с работы. Марина чувствовала, как понемногу оттаивает.
Как-то вечером позвонила Вера — жена деверя. Марина хотела сбросить вызов, но почему-то ответила.
— Марина, это я. Не бросай трубку, пожалуйста.
— Слушаю.
— Я хочу извиниться. За Настю, за себя, за всех. Мы были неправы. Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь.
— Правда понимаешь?
— Да. Потому что Костя тоже... Давно, ещё до свадьбы. И я узнала от чужих людей. Так что — да, понимаю.
Марина помолчала, переваривая услышанное.
— И ты его простила?
— Не сразу. Долго не могла. Но простила. Он изменился после этого, стал другим. Лучше. Внимательнее.
— То есть ты советуешь мне простить Гену?
— Я ничего не советую. Это твоя жизнь, твоё решение. Просто хотела сказать, что люди иногда заслуживают второго шанса. Иногда — нет. Ты сама разберёшься.
После этого разговора Марина долго не могла уснуть. Думала о своей жизни с Геннадием. О хорошем и плохом. О том, как он носил её на руках первые годы. Как ухаживал, когда она болела. Как плакал, когда узнали, что детей не будет.
Но думала и о другом. О том, как он постепенно отдалялся. Как всё чаще задерживался на работе. Как перестал замечать её новые платья и причёски. Измена случилась не на пустом месте — теперь Марина это понимала. Что-то сломалось в их браке задолго до Сочи.
Через неделю она вернулась домой. Не потому что простила — потому что решила разобраться. Лицом к лицу, глаза в глаза.
Геннадий встретил её на пороге. Осунулся, постарел. Видно было, что почти не спал.
— Ты вернулась.
— Я вернулась поговорить. Не жить — пока что.
Они сели на кухне. Чай, печенье, как в старые времена. Только молчание между ними было другим — тяжёлым, натянутым.
— Расскажи мне всё, — попросила Марина. — С самого начала. Не ври, не преуменьшай. Я хочу знать правду.
И Геннадий рассказал. Про командировку, про случайное знакомство в баре гостиницы, про одну ночь, которую он потом проклинал тысячу раз. Про то, как признался брату, надеясь на совет, а тот рассказал жене, а та — свекрови.
— Мама велела молчать, — сказал он. — Сказала, что ты не переживёшь, что семья развалится. Я струсил, согласился. Думал, будет лучше.
— Для кого лучше?
— Для всех. Для тебя, для меня. Я правда любил тебя, Марина. И сейчас люблю.
— Любовь — это честность. Ты меня обманывал.
— Знаю. И жалею об этом больше, чем о самой измене.
Они проговорили до утра. Впервые за много лет — честно, без масок и отговорок. Марина узнала много такого, о чём не подозревала. Что Геннадий чувствовал себя ненужным, что страдал из-за бездетности, что боялся стареть. Глупости, конечно. Но его глупости.
— Я не знаю, смогу ли простить, — сказала она под утро.
— Я понимаю.
— Но хочу попробовать. Не ради прошлого — ради будущего. Если оно у нас есть.
— Я сделаю всё, что скажешь.
— Для начала — никакой родни в нашем доме. Пока я сама не буду готова их видеть.
— Хорошо.
— И никаких командировок. Если ездишь — я с тобой.
— Согласен.
Прошёл год. Марина не забыла случившееся — такое не забывается. Но научилась жить с этим. Геннадий сдержал слово — стал другим. Внимательнее, честнее, ближе. Они начали ходить на прогулки по вечерам, как в молодости. Разговаривали часами — о важном и ерунде. Заново узнавали друг друга.
Со свекровью Марина помирилась, хотя отношения уже не были прежними. Галина Фёдоровна чувствовала свою вину и не навязывалась. Приезжала только по приглашению, вела себя тихо, старалась угодить. Марина принимала это как должное — заслужила.
С Настей вышло проще. Девочка сама позвонила, плакала, просила прощения. Она не хотела причинить зла — просто болтнула, не подумав. Марина простила её сразу. На дураков не обижаются, тем более на семнадцатилетних.
Однажды Людмила спросила её:
— Не жалеешь, что осталась?
Марина подумала.
— Иногда жалею. Иногда радуюсь. Жизнь — она такая, непростая. Главное — я сама приняла решение. Не свекровь за меня решила, не муж. Я.
— И что решила в итоге?
— Что люди ошибаются. Все. И прощать — это не слабость, а выбор. Тяжёлый выбор, но мой.
Она смотрела в окно на осенние деревья и думала, что жизнь похожа на эти листья. Летом — зелёная и беззаботная, осенью — золотая, но хрупкая. А потом приходит зима, и кажется, что всё закончилось. Но весна обязательно наступит. Нужно только дождаться.
И она дождалась.
🔔 Чтобы не пропустить новые рассказы, просто подпишитесь на канал 💖
Самые обсуждаемые рассказы: