Ноябрь 1865 года выдался в Петербурге промозглым. Ветер гнал по Столярному переулку мокрый снег пополам с дождём, а Фёдор Михайлович Достоевский сидел в крошечной комнатёнке доходного дома и смотрел, как в печке пылают исписанные листы, как чернеют буквы, как рассыпается пеплом труд нескольких месяцев.
Странное это зрелище, когда писатель жжёт собственную рукопись, но Достоевский в ту минуту не испытывал ни сожаления, ни страха, ибо понял вдруг нечто такое, что переменило всё.
«Новая форма, новый план меня увлёк», - напишет он потом другу Врангелю.
В августе 1865-го Достоевский сидел в немецком Висбадене, в гостинице «Виктория», и положение его было, прямо скажем, аховое.
За пять дней он проиграл в рулетку всё до копейки, заложил часы, задолжал хозяину за номер, и теперь ему не несли обеда, не чистили сапог, а давали только чай, да и тот, кажется, из милости.
«Пять дней как я уже в Висбадене и всё проиграл, всё дотла», - писал он Тургеневу 3 августа, униженно прося сто талеров взаймы. Тургенев прислал пятьдесят - ну, хоть что-то.
Вот в этой-то тесной комнатке, «без денег, без еды, без света», как сам он потом признавался, Достоевский и начал писать повесть, которой суждено было стать великим романом.
Голодный, без гроша в кармане, он садится за стол и выводит первые строки:
«Я под судом и всё расскажу. Я для себя пишу, но пусть прочтут и другие, и все судьи мои, если хотят. Это исповедь. Ничего не утаю...»
Первая редакция задумывалась именно так, от первого лица, как исповедь убийцы, сидящего в камере и записывающего всё, что с ним случилось. Замысел-то этот Достоевский вынашивал давно, ещё с каторги, с тех нар, на которых лежал «в тяжёлую минуту грусти и саморазложения», как писал он брату Михаилу в октябре 1859 года.
Десять лет прошло, прежде чем идея обрела плоть, и вот теперь, в Висбадене, он решился.
Сорок три года, эпилепсия, долги на шестнадцать тысяч рублей после смерти брата и закрытия журнала, кредиторы грозят долговой тюрьмой, а он пишет роман об убийце, который рассуждает о праве сильного на преступление. Тут не просто литература, тут что-то личное, выстраданное, из самого нутра.
Но форма исповеди быстро показала свою ограниченность.
«Исповедью в иных пунктах будет нецеломудренно и трудно себе представить, для чего написано», - записал Достоевский в черновой тетради.
Говоря проще, когда убийца рассказывает о себе сам, он не может знать, что происходит в других местах, что думают другие люди, а без этого картина выходила неполной и какой-то кривой.
И тут случилось нечто странное: в записных книжках Достоевского (они хранятся теперь в РГАЛИ под номером 212) появляется пометка «Пьяненькие».
Это был замысел другого романа, о семье спивающегося чиновника, который Достоевский предлагал ещё в июне 1865-го редактору «Отечественных записок» Краевскому.
Краевский отказал, сказал,, что денег нету, и роман повис в воздухе. А теперь вдруг история Мармеладовых, чахоточной Катерины Ивановны, девочки Сони, пошедшей на панель ради семьи, вплелась в повествование об убийце Раскольникове, и замысел разом вырос и потребовал иного масштаба.
К ноябрю 1865-го было написано много, и вот тут-то Достоевский всё и сжёг.
«В конце ноября было много написано и готово; я всё сжег; теперь в этом можно признаться», - напишет он Врангелю 18 февраля 1866 года. - «Мне не понравилось самому. Новая форма, новый план меня увлек, и я начал сызнова».
Что это была за новая форма?
А вот что: «Рассказ от себя, а не от него», - пометил Достоевский в черновиках, то есть повествование перешло к автору, и это развязало руки.
Но если бы вы только знали, какие финалы примерял Достоевский к своему роману, прежде чем остановился на том, который мы знаем!
Первый вариант был прост и страшен:
Раскольников стреляется. «Финал романа. Раскольников застрелиться идет», записано в черновой тетради. Это, между прочим, логично для человека, который считает себя Наполеоном, а на деле оказался «тварью дрожащей». Но Достоевский понимал, что такое окончание закроет историю намертво, а ему нужно было показать возрождение, путь обратно к людям, и этот финал он потом отдаст Свидригайлову, человеку, у которого этого пути нет.
Второй вариант был мистическим, и тут начинается интересное. После исповеди Соне Раскольников бродит по улицам, и вдруг, записывает Достоевский: «Вихрь. Видение Христа». Сам Христос является грешнику на петербургской улице, и тот падает на колени и кается. Сцена вышла смелой, даже богословски дерзкой, но слишком уж прямолинейной. Достоевский сам понимал рискованность такого хода, ибо читатель мог не поверить, а без веры читателя вся затея летит к чертям.
Третий вариант сохранился подробнее других. После видения Христа Раскольников попадает на пожар, горит дом, в окнах мечутся дети, и вот бывший убийца, теоретик, рассуждавший о праве на кровь, кидается в огонь и спасает детей. Выносит их, обгорелый, и тут же, на площади, при всём народе, кается в убийстве и идёт на каторгу «как на праздник».
«Вот уж одно то, что геройством загладите, все выкупите», - говорит ему Соня в черновике.
Красиво, но фальшиво. Слишком театрально, похоже на лубок с назиданием. Достоевский чуял эту фальшь и отбросил вариант. Однако пожар не пропал совсем, а перекочевал в прошлое героя: в окончательном тексте квартирная хозяйка рассказывает на суде, что Раскольников когда-то, «у Пяти Углов», вытащил из горящего дома двух детей и сам обгорел. Этот эпизод смягчает приговор, ему дают всего восемь лет каторги.
А знаете, какая строка была последней в черновике?
«Неисповедимы пути, которыми находит бог человека».
Достоевский её убрал. Вместо неё в опубликованном романе появились слова о «постепенном обновлении человека», о «постепенном перерождении его», о «постепенном переходе из одного мира в другой», и концовка осталась открытой, почти обрубленной: дескать, это уже другая история.
Почему убрал? Да потому, видимо, что понял, что объяснять бога словами, ставить точку там, где должно быть многоточие, означает обеднять и бога, и роман.
Три записные тетради с черновиками «Преступления и наказания» сохранились и лежат сейчас в РГАЛИ, в фонде 212, единицы хранения 3, 4 и 5, на 268 страницах можно проследить, как Достоевский бился над каждой сценой и менял планы, попутно рисуя на полях лица своих героев, готические башни, дубовые листья.
Многие записи сделаны каллиграфическим почерком, будто он выписывал мысли с особым тщанием, а другие нацарапаны торопливо, едва разборчиво, видно, что рука не поспевала за мыслью.
Пока Достоевский мучился с романом, над ним висел ещё один топор. И это был контракт с издателем Стелловским. По этому контракту, подписанному 2 июля 1865 года, он обязывался сдать новый роман к 1 ноября 1866 года, иначе терял авторские права на все свои сочинения на девять лет.
Положение было отчаянное: «Преступление и наказание» печаталось в «Русском вестнике» с января 1866-го, но ведь надо было ещё написать роман для Стелловского!
И тут Достоевский, надо отдать ему должное, провернул фокус. За двадцать шесть дней, с 4 по 30 октября 1866 года, он продиктовал стенографистке Анне Сниткиной роман «Игрок», сдал его и вернулся к «Преступлению и наказанию». Анна, между прочим, стала потом его женой, но это, как говорится, совсем другая история.
Так почему же Достоевский трижды начинал роман заново?
Первый раз, в Висбадене, он писал повесть-исповедь, и форма оказалась тесной для замысла.
Второй раз, в Петербурге, он соединил историю убийцы с историей Мармеладовых, и рукопись разрослась, но всё ещё велась от первого лица, и это мешало и сковывало, не давая высветить все углы.
В третий раз он сжёг написанное и начал «от себя, а не от него», и роман обрёл ту форму, которую мы знаем.
А финалы?
ход из жизни ушёл к Свидригайлову, видение Христа заменилось чтением Евангелия с Соней, пожар превратился в эпизод из прошлого, рассказанный на суде, и последняя строка о неисповедимых путях бога исчезла, уступив место молчанию.
Пожалуй, это и есть главная тайна «Преступления и наказания»: роман не заканчивается, а обрывается, и мы так и не узнаем, какой «новой жизнью» зажил Раскольников после каторги, какой подвиг совершил, о котором говорится в черновиках. Достоевский обещал рассказать, но не рассказал.
Может, оно и правильно. Некоторые истории лучше не заканчивать.
Подписывайтесь на канал, впереди ещё много интересного.
Книга, которая заинтересует: