Казалось, Жанна сошла с экрана — так она была похожа на героиню старого кино. Высокая, изящная, с безупречной осанкой. А улыбка... Лучезарная, словно она раздавала кусочки солнца каждому, кто к ней обращался. Такой я ее и запомнила с первого дня нашей встречи.
Мы познакомились в маленьком отделе женской одежды в огромном торговом центре. Она помогла мне выбрать пальто, и в ее советах было что-то большее, чем просто «этот цвет вам к лицу». Она смотрела взвешенно, чуть грустно, но по-доброму.
— Вы не боитесь ярких цветов? — спросила она вдруг, держа в руках кашемировое пальто цвета спелой вишни. — Иногда они как щит от серости. Сама я их долго боялась. Теперь вот — ношу.
Ее откровенность была простой и естественной. Мы разговорились, потом пошли пить кофе, и ее история выплыла наружу не сразу, а по кусочкам, как будто она сама заново ее осмысливала.
Раньше Жанна летала стюардессой, ее мир был большим и быстрым. А дома ждал сын Игорь, ее «мальчик-солнце». Растила его в основном бабушка, пока Жанна была в рейсах. А ее муж, солидный и важный начальник, как она его с горькой иронией называла, уже обустраивал себе новую жизнь.
— Он ушел тихо, пока я была над облаками, — говорила она, крутя ложечку в стакане. — Как будто и не было его. А вот Игорь... он был настоящий. Я души в нем не чаяла. Может, слишком не чаяла...
На двадцатилетие она подарила ему мотоцикл — сверкающую, опасную мечту.
— Я видела его глаза в тот миг! — голос ее дрогнул. — Он светился, как в детстве, когда получал самую желанную игрушку. Я кричала вслед: «Осторожно, Игорек!» Он только махнул рукой и улыбнулся... Больше я его живым не видела.
После этого ее жизнь остановилась. Она заперлась в квартире, наглухо задернула тяжелые шторы и спряталась от света, добровольно погрузившись в постоянные сумерки. Старенькая мама бессильно гладила ее по спине, шепча утешения, которые не могли пробиться сквозь бетонную стену горя.
— Я просто сидела, — тихо признавалась Жанна. — Смотрела в одну точку на стене. Плакать не могла. Это было страшнее любых слез. Я думала, что так и умру там, в темноте.
Перелом наступил через год, когда она справила поминки по сыну. Она собрала друзей Игоря, услышала их смешные истории о нем, которые раньше не знала, увидела в их глазах свою же боль и благодарность за то, что он был.
— И я тогда решила, — сказала она, выпрямляя спину, — что если не выйду к людям, то точно умру. А я еще хочу жить. Для него. Чтобы помнить.
Так она пришла в торговый центр. Просто продавцом. Говорила, что училась заново разговаривать, улыбаться, быть среди людей.
Наше знакомство стало для нас обеих подарком. Мы часто гуляли после ее смены. Она потихоньку менялась. Как-то раз, весной, она сама купила себе веточку мимозы.
— Помню, Игорь в школе дарил мне такие, — сказала она, прижимая цветы к лицу. — Колючие, пахучие... Он всегда дарил то, что ему самому нравилось.
Однажды, проходя мимо мотосалона, она замерла. Я сжала ее руку, боясь, что нахлынет. Но она просто глубоко вздохнула.
— Знаешь, — сказала она, — я его не виню. Ни его, ни себя за подарок. Он был счастлив в тот миг. А жизнь... она просто очень хрупкая. И моя тоже была сломана. Но, кажется, я научилась ее склеивать.
Сейчас Жанна все так же работает в отделе. Ее улыбка уже не всегда лучезарная, иногда она просто теплая, выстраданная. Но она живая. Она открыла окна в своей квартире. И однажды сказала мне слова, которые я запомнила навсегда:
«Смерть обрывает жизнь, но не любовь. Пока я помню его и могу помочь кому-то выбрать пальто, которое добавит ему немного уверенности, — частичка моего мальчика живет в этом мире. И в этом есть смысл».