Павел, тем временем, готов был взлететь к потолку, как воздушный шарик, если бы его отпустили.
— Алина! Ну! — только и мог выговорить он, топчась на месте.
Вернувшись на кухню, Алина, наконец, обратила на него внимание, словно только сейчас заметила.
— Спокойно, Паша, — сказала она тоном опытного дипломата, усмиряющего горячего коллегу. — Всё будет, сейчас всё будет.
Она подошла к своей сумке, порылась в ней и извлекла, словно козырь из рукава, две вещи: банку оливок и палку докторской колбасы. Положила это на стол.
Медленно, очень медленно Алина взяла разделочную доску, достала нож, причём не какой-нибудь тесак для мяса, а маленький, изящный, взяла колбасу. И начала её нарезать тонкими, прозрачными, почти архитектурными ломтиками. Каждый ломтик она аккуратно укладывала на блюдце, которое предварительно достала из шкафа.
— Ты… — Павел хрипел, подступая ближе. — Ты издеваешься? Это что?! Где оливье?! Где селёдка под шубой? Где, в конце концов, тарталетки? Картошка варёная где? Хотя бы картошка!
Алина перестала резать, подняла на мужа глаза. Глаза её были широко раскрыты, в них читалось самое неподдельное, самое искреннее удивление.
— Паш, а зачем? — спросила она мягко. — Ты же сам сказал, что всё это — мелочи, пустяки. Я и не заморачивалась. Подумала: раз «мелочи», то и думать о них нечего. Гости ведь идут ради твоего главного блюда? Ради мяса? Вот оно, мясо, — она кивнула в сторону духовки, откуда шел божественный запах. — И я что-то принесла, — указала она на колбасу и оливки. — А тяжелое-то мне носить нельзя, сам посуди, в положении я, да и с маленьким ребёнком я одна весь день возилась.
Она снова принялась за колбасу, выдерживая паузу между каждым движением ножа. Тиканье часов на кухне звучало оглушительно.
— Ты с ума сошла? — прошипел Павел, побелев. — Что они есть будут? Одна колбаса, да оливки? Да мясо? Мама придёт, тётя Зина, они что, по одному куску мяса с оливкой будут закусывать? Это ж Новый год!
Алина положила нож, вздохнула, как усталый учитель, раз за разом объясняющий очевидную теорему нерадивому ученику.
— Павел, дорогой, — сказала она с непоколебимым спокойствием. — Ты же сам сто раз говорил: «Главное — мясо». Вот оно, главное, его и выставляй, а всё остальное так, мелочи жизни, неважные.
И, дорезав последний ломтик, она аккуратно разложила оливки по маленькой розетке, поставила её и блюдце с колбасой в самый центр огромного пустого стола. Композиция получилась лаконичная, даже минималистичная, как инсталляция на тему «Новогоднее застолье согласно теории Павла».
Ну, и стали, как водится, подтягиваться гости. Первыми, конечно, родители Павла. Мама его, женщина солидная, переступила порог, уже расплываясь в улыбке, и тут же эта улыбка застыла, словно на морозе. Глаза её, привыкшие оценивать изобилие стола, совершили быстрый, но исчерпывающий маршрут: огромное пустое поле стола — блюдце с колбасой — розетка с оливками — пар из духовки. Выражение лица сменилось с праздничного на недоуменно-испуганное.
— Пашенька, а где же всё? — тихо спросила она, словно боясь спугнуть и этот скудный паёк.
— Всё будет, — рявкнул Павел, дико оглядываясь, как будто салаты могли материализоваться из воздуха от одного его крика.
Подошли остальные. Тётя Зина с мужем, пара приятелей с жёнами. Общее замешательство витало в воздухе, смешиваясь с запахом мяса. Гости стояли в прихожей, не решаясь снять пальто, и смотрели на этот новогодний перформанс: взволнованный хозяин и хозяйка, невозмутимо дополняющая свою колбасно-оливковую инсталляция ещё одним блюдцем — на этот раз с нарезанным сыром, который она, к всеобщему удивлению, тоже извлекла из сумки.
— Ну, проходите, располагайтесь! — истерично веселил Павел. — Сейчас мясо выложу! Главное — горячее!
Гости нерешительно просочились в гостиную. Сидеть было неудобно, смотреть на стол — ещё неудобнее. Воцарилась тягостная пауза, которую прервал один из приятелей, Сергей, человек практичный.
— Знаешь, Паша, — сказал он, с тоской глядя на единственную бутылку игристого на столе (её, видимо, не забыл купить Павел), у меня, будь оно неладно, дома кран течёт, мы с женой что-то волнуемся, как бы не сорвало, надо ехать, чинить. Прямо-таки извините, дорогие, мы пошли.
Это послужило сигналом. Тётя Зина вдруг вспомнила, что оставила дома духовку включенной. Другой приятель — что ему срочно нужно встретить родственников с поезда. Мама Павла, качая головой и кутаясь в шаль, забормотала что-то о давлении и необходимости прилечь. В течение десяти минут произошла самая стремительная эвакуация, какой этот дом ещё не видывал. Гости, бормоча смущённые поздравления, буквально выпорхнули в дверь, словно испугавшись, что их сейчас попросят помочь нарезать хотя бы лук, или почистить картошку.
Человек, конечно, существо коллективное, но Новый Год, как выяснилось, дело сугубо индивидуальное и, видимо, требующее большего, чем одна палка колбасы на десять человек, даже если в духовке — «главное».
Дверь закрылась за последним «гостем», в квартире воцарилась тишина, которую наконец-то не нарушал гул голосов. Нарушал её только Павел. Он молчал секунд тридцать, глядя на закрытую дверь, а потом обрушился на Алину.
— Довольна? — закричал он, и голос его сорвался на фальцет. — Это же позор! Ты вообще понимаешь, что ты сделала? Это же мои родные, мои друзья!
— Я сделала ровно то, что ты от меня всегда требовал, — холодно, не повышая голоса, ответила Алина. — Подготовила «мелочи», как и договаривались.
— Молчать, — взревел Павел, в нём говорили и обида, и унижение, и полный крах его гостеприимной философии. — Всё кончено, я не могу здесь больше находиться я ухожу к маме.
— Как скажешь, — пожала плечами Алина.
Павел, шумно дыша, влетел в спальню и стал срывать с вешалок свои костюмы, сгребать вещи из шкафа в чемодан. Он ждал, что жена ворвётся, будет плакать, просить остаться. Но за дверью была тишина. Когда он, красный и растрёпанный, выкатил чемодан в прихожую, Алина вышла из комнаты дочери. В руках у неё был пакет.
— Вот, — сказала она, протягивая пакет. — Твоя электрическая бритва и зарядка от ноутбука, а то забудешь.
Павел выхватил пакет, что-то бессвязно буркнул и, громко хлопнув дверью, исчез на улице.
Алина вздохнула. Спокойно, не торопясь, заперла дверь на задвижку, потом подошла к огромному пустому столу, взяла блюдце с колбасой, розетку с оливками и сыром. Поставила всё это на маленький кухонный столик. Достала из холодильника творожок для дочки, включила телевизор, где уже начался предновогодний концерт.
Ровно в полночь, под бой курантов, она подняла свою чашку с чаем. Всплакнула немного, конечно, но больше от усталости и от того, что долгий эксперимент, наконец, завершился. И его результат оказался на редкость наглядным и убедительным.
А после праздников она подала на развод.
Ну, а дальше, как водится, пошла жизнь по новому чертежу. В апреле их развели. Павел, надо отдать ему должное, в последний момент попытался исправить ошибку в новогоднюю ночь, даже на колени вставал в коридоре суда — правда, оглядываясь по сторонам, не видит ли кто знакомый.
— Алина, давай всё вернём, — шептал он драматическим шёпотом. — Я всё понял, никаких гостей, даже на день рождения.
Но Алина, которая к тому времени уже имела вид человека, разгадавшего сложную теорему, лишь покачала головой.
— Павел, поздно. Мне, знаешь ли, не только гости надоели. Надоела так же эта вечная родня, которая считает, что раз ты тут живешь, то дом тоже их, и шашлыки у меня жарить можно, когда им вздумается, причем со своими компаниями, а ты это только приветствуешь и поощряешь.
И ведь что характерно — как будто в подтверждение её слов, история получила изящное продолжение. Уже после развода и отъезда Павла, когда Алине до родов месяц оставался, к ней нагрянула, ни много ни мало, сестра Павла, Людмила с двумя подругами и пакетами с маринованным мясом и пенным.
Позвонила в калитку, бодрым таким голосом:
— Алина, открывай, мы к тебе на шашлычки. Помню, что мангал у вас отличный, да и зелень уже, поди, своя пошла. Мы всё привезли, только уголь с тебя.
- Мне гостей не надо, не до вас мне, да и не звала я никого.
- Алинка, что ты как чужая. Ну, посидим, поедим, тебе жалко, что ли, открывай давай.
Алина, глядя в окно на это веселье, только вздохнула. Не стала, конечно, спорить или объяснять, что Пашка здесь больше не живёт, а мангал — не его. Она позвонила отцу.
Отец Алины, Иван Петрович, человек старой закалки, жил недалеко. Он не любил суеты, но ещё больше не любил, когда нарушали установленный порядок. А порядок, по его мнению, был таков: беременная дочь должна лежать на диване, а не принимать каких-то посторонних дам с пенным.
Приехал он минут через пять, не спеша вышел из своей «Волги», поправил кепку, подошёл к калитке, где троица уже начинала проявлять нетерпение.
— Молодые дамы, — сказал Иван Петрович голосом, не терпящим возражений, как диктор, объявляющий о закрытии станции метро. — Вы куда?
— Мы к Алине на шашлык! — радостно сообщила Людмила. – Здравствуйте, дядя Ваня.
— И тебе не хворать, но вы ошибаетесь, — сухо ответил Иван Петрович. — Шашлычная территория закрыта по техническим и семейным обстоятельствам. Временно, а может, и навсегда.
— Как это закрыта? Да кто вы такой? — вспыхнула одна из подруг.
— Я — техник, — невозмутимо пояснил Иван Петрович. — По обслуживанию семейных обстоятельств. И объявляю вам, что проезд и проход к данному дому для неавторизованных посетителей перекрыт. Рекомендую разворачиваться.
Они постояли, пошумели немного. Но Иван Петрович стоял, как скала, руки в боки, взгляд непоколебимый. Видно было, что сей мужик скорее сам ляжет на мангал, чем пропустит их к дочери. Пришлось им, потоптавшись, сесть в машину и съехать, как с горки, только в обратном направлении — медленно и с недовольным гудением.
Ну, а в июле Алина благополучно родила второго ребёнка, сына. И установилась в её доме теперь уже полная тишина, нарушаемая только детским лепетом и мурлыканьем кота, которого она завела для души. И гостей, заметьте, никаких не предвидится, разве что самые близкие — родители и сестра, да и те, что характерно, салаты с собой приносят, в контейнерах. И сами же моют за собой посуду.
Вот так и решаются иногда эти житейские геометрические задачи. А то нарисуют тебе какую-нибудь кривую окрошку вместо ровного круга семейной жизни.
Алина, чтобы не бегать за Павлом, за каждым его разрешением и всяким таким, в суд пошла, определять место жительства детей с собой.
Вот и собрались у судьи решать, где же теперь двум малолетним гражданам — девочке Маше и младенцу Семёну — жить-поживать. Мать, Алина, подала заявление. Отец, Павел, был, как обычно, в разъездах, но оставил заявление: пусть с матерью живут, он помогать будет.
Заседание, надо сказать, было знатное. Из участвующих лиц — один судья, да секретарь, да пыльный портрет на стене. Стороны, извещённые надлежащим образом, не явились. Прислали заявления, что, мол, решайте без нас, мы вам доверяем. Вот оно, современное доверие к Фемиде — на расстоянии.
Судья, человек опытный, только бровью повёл.
И стал разбираться: почитал бумаги. Брак расторгнут, дети рождены, проживают с матерью в том самом доме, который от бабушки Алине достался. Павел, согласно материалам, «полный рабочий день находится на работе, периодически выезжает в командировки». Или, говоря языком не юридическим, а житейским, гражданин по-прежнему предпочитает общество вахт, командировок и потенциальных гостей обществу детских капризов и пелёнок.
Тут в зал вошла дама из опеки, ведущий специалист. Лицо у неё было озабоченное и одновременно скучное, как у человека, который уже двадцать лет разбирает чужие семейные пазлы, где половины деталей не хватает.
— Ну что можем сказать? — начала она, вздыхая. — Навещали. Мать с детьми в доме проживает, условия удовлетворительные. Игрушки есть, коляска есть, холодильник не пустой, дети ухоженные. Отец… — она развела руками, — отец, со слов его же родителей, хозяйство с матерью не ведёт, но «не отказывается и намерен принимать активное участие». Такая вот формулировка.
— А что это значит — «активное участие»? — как бы в сторону поинтересовался судья, изучая потолок. — Это раз в месяц с конфетой, или алименты платить будет исправно?
— Вопрос философский, — вздохнула дама из опеки. — Но на сегодняшний день факт: дети с матерью прижились, режим налажен, малыш грудной. Перемещать куда-либо их — только травмировать. Наше мнение — оставить всё как есть, по месту жительства матери.
Судья кивнул. Всё было ясно, как божий день. Статья 65 Семейного кодекса прямо говорит: место жительства детей при раздельном проживании родителей устанавливается исходя из интересов детей. А интересы эти, как выяснилось, просты: стабильность, забота, и чтобы папа, который «главное — мясо делал», не устраивал внезапных праздников жизни среди ночи.
Вынес суд решение:
«Суд учел привязанность ребенка к каждому из родителей, возраст ребенка, нравственные и иные личные качества родителей, возможность создания ребенку условий для воспитания и развития».
И, надо думать, крепко подумал о «режиме работы родителей». Режим у Алины был один — круглосуточный, на двоих детей. Режим у Павла — вахтовый, на объекты.
Определил суд место жительства малолетних Марии и Семёна по месту жительства их матери, Алины. Павел сохранял все права: видеться, помогать, участвовать. Если, конечно, график вахт и желание принимать гости позволят.
А жизнь у Алины потекла своим чередом: тихая, размеренная, без нежданных гостей и разговоров пустых.
*имена взяты произвольно, совпадение событий случайно. Юридическая часть взята из:
Решение от 4 декабря 2024 г. по делу № 2-496/2024, Ахтынский районный суд