Тридцать первое декабря – это такая странная штука. Вселенная будто разделяется на два лагеря. Те, у кого есть планы, звонки, смех в телефонную трубку, запах мандаринов и хвои из распахнутых дверей. И те, кто стоит на перроне этого дня, как пассажир, опоздавший на последний поезд.
Я был именно таким пассажиром. Алексей, тридцать пять лет, архитектор. Проектирую пространства для других людей, а своё давно превратил в аккуратную, удобную студию-одиночку. После Лены – нет, не буду об этом, это старая история, давно заросшая рубцами – я просто отменил Новый год, как явление. Глупая традиция коллективного самообмана. Но в этом году в голову вдруг стукнуло: а что, если пойти в самый центр этого самообмана? Не пить, не веселиться. Просто наблюдать. Как антрополог за племенем, совершающим странный ритуал.
Главная площадь. Двадцать три сорок. Минус пятнадцать по ощущениям, но толпе было жарко. Она бурлила, переливалась мишурой, смехом, парами от дыхания. Я прислонился к фонарному столбу, втиснувшись в узкую полоску тени, как в рамку. В руке – бумажный стаканчик с кофе, уже почти холодным. Я пил его маленькими глотками, растягивая удовольствие.
И вот тогда я увидел её.
Она стояла в метре от меня, облокотившись на ограждение катка. Не смотрела на конькобежцев. Не пялилась в телефон. Она смотрела вверх, на тёмное бархатное небо между верхушками ёлок, и улыбалась. Не той вымученной, праздничной улыбкой, что была у всех вокруг. А какой-то своей, внутренней, чуть грустной и очень спокойной.
Она была похожа на меня. Остров. Только мой остров был из гранита и цинизма, а её – из лёгкого тумана и задумчивости.
И тут ритуал пошёл наперекосяк.
Толпа, сгрудившаяся у главной сцены ждать курантов, качнулась волной. Кто-то из задних рядов, торопясь, пихнул в спину девушку, которая стояла перед ней. Та качнулась вперёд.
– Ой!
Это прозвучало совсем рядом. Я обернулся ровно в тот момент, когда её бумажный стаканчик, полный тёмно-бордового глинтвейна, вылетел из руки и по траектории идеального попадания шлёпнулся мне на светлое, новое, дурацки дорогое кашемировое пальто.
Хлюпающая, липкая, пахнущая корицей и апельсином катастрофа расползлась по левой половине моей груди.
Время замерло. Шум площади отступил. Остались только мы двое, лужа на моём пальто и её лицо.
Глаза. Широко распахнутые, зелёные, с золотыми искорками от гирлянд. В них было столько искренней, не наигранной паники и досады, что мой готовый сорваться раздражённый вздох застрял где-то в горле.
– Боже мой! – выдохнула она. – Я… я прошу прощения! Я сейчас… – Она беспомощно оглянулась, будто искала спасательный круг в виде салфетки.
Я оторвал взгляд от пятна, похожего на абстрактную карту неизвестного континента, и посмотрел на неё.
– Не страшно, – пробормотал я. Голос прозвучал хрипло от холода. – С кем не бывает.
Но «не бывает» продолжало бывать. Она, пытаясь помочь, судорожно порылась в своей крошечной сумке, достала какую-то декоративную бумажную салфетку с оленями и ткнула ею в пятно. Олень только размазался, увеличив масштаб трагедии.
Мы одновременно посмотрели на эту нелепую операцию по спасению. Потом на друг друга.
И засмеялись.
Сначала она – смущённо, прикрывая рот ладонью. Потом я – тихо, неохотно, но уже не сдерживаясь. Это был нервный, сбросовый смех двух людей, которые только что попали в абсурдный новогодний фарс.
– Знаете, – сказала она, вытирая слезинку смеха, – я, кажется, только что подарила вам самое пейзажное пальто в городе.
– Подарок принят, – я, наконец, достал свой, нормальный, тканевый платок. – Хотя пейзаж, честно говоря, так себе. Преобладают багровые тона дешёвого вина.
Мы отступили от эпицентра толпы, к дальним, скромно украшенным ёлкам, где было тише. Молчание теперь было не неловким, а заговорщическим. Мы были сообщниками по несчастному случаю.
И тут она сказала. Просто так, глядя на гирлянды, а не на меня.
– Вы… тоже от всех сбежали?
Вопрос повис в морозном воздухе, острый и прямой, как сосулька. Он не оставлял пространства для дежурного «да как-то так». Он требовал правды.
Я посмотрел на неё. На её вздёрнутый нос, покрасневший от холода. На прядь каштановых волос, выбившуюся из-под шапки.
– Скорее, – сказал я медленно, подбирая слова, – я пришёл к самому себе. А вы? Сбежали от конкретных «всех»?
Она улыбнулась той самой, внутренней улыбкой.
– От шаблона. От обязательного «ура, праздник!». От подруг, которые уже с пятого бокала обсуждают, за кого я должна выйти замуж. Просто захотелось тишины. И звёзд. Хотя их, как назло, не видно.
– Зато огней – море, – кивнул я на мигающие гирлянды. – Искусственные звёзды. Не хуже.
Так, стоя под скудно украшенной муниципальной ёлкой, мы начали наш разговор.
Сначала было про погоду. Банально, но безопасно.
– Мороз крепчает, – заметил я, кутаясь в своё «пейзажное» пальто.
– А мне нравится, – сказала она. – Он делает воздух хрустальным. И щёки розовыми. Как у Деда Мороза.
– У вас, кстати, именно такие, – не подумав, выпалил я и тут же почувствовал, как сам краснею. Архитектор, тридцать пять лет, и такие глупости.
Она рассмеялась, но не смущённо, а легко.
– Спасибо. А вы больше на Снегурочку похожи. Замёрзшую и недовольную.
Мы заговорили о толпе. О том, как странно наблюдать за всеобщим счастьем со стороны.
– Я как-то читал, – сказал я, – что Новый год – это коллективная терапия. Все делают вид, что верят в чудо, чтобы не сойти с ума от того, что чудес не бывает.
– Циник, – беззлобно сказала она.
– Реалист, – поправил я.
– А я верю, – она посмотрела прямо на меня. – Не в Деда Мороза. А в то, что один день может всё перевернуть. Как ноль в математике. Стоит ему встать рядом с единицей – и вот уже десять, сто, тысяча.
Я промолчал. Слишком поэтично. Но в её словах была убеждённость, которая меня обезоружила.
Разговор потек сам. Невидимыми ручейками находил общие глубины. Оказалось, мы оба ненавидим оливье.
– Это же преступление против продуктов! – возмутилась она. – Всё вкусное по отдельности смешивают в одну безликую массу!
– Солидарен, – кивнул я. – Как архитектор, я против такого хаотичного зонирования.
Оказалось, мы оба любим «Иронию судьбы».
– Но не за романтику, – быстро сказала я. – А за ту самую скучную, уютную московскую жизнь, что там показана. За эти разговоры на кухне.
– Боже, да! – я не удержался от улыбки. – Я всегда засыпаю после того, как Галя улетает в Ленинград. А просыпаюсь, когда Женя уже пьёт чай у Ипполита.
Мы говорили о книгах. Она – переводчик, оказалось. Переводит скандинавскую прозу.
– Там много тишины, – сказала она. – И много смысла в этой тишине. Как здесь, сейчас.
Я рассказал про свою последнюю работу – проект библиотеки в старом районе. Хотел сделать её не храмом книг, а пространством для тишины. С окнами в парк и креслами, в которых можно забыть о времени.
– Значит, вы тоже проектируете тишину, – улыбнулась она.
Мы стояли под елкой, и её разноцветные огни играли на наших лицах. Я перестал чувствовать холод. Перестал чувствовать себя наблюдателем. Я был внутри момента. Рядом с женщиной, с которой было невероятно легко. Как будто мы не незнакомцы, а старые друзья, которые просто давно не виделись и вот наверстали упущенное за двадцать минут.
– Как вас зовут? – вдруг спросил я. Осознав, что мы уже полчаса говорим, а я не знаю самого главного.
– Марина, – сказала она. – А вас?
– Алексей.
Мы пожали руки. Её пальцы в тонкой шерстяной перчатке были холодными, но крепкими.
– Очень приятно, Алексей.
– Взаимно, Марина.
И в этот момент из динамиков на площади грянул знакомый голос. Начинался обратный отсчёт.
– Десять! – проревела тысяча глоток.
Мы вздрогнули оба. Волшебный пузырь нашего уединения лопнул, ворвавшись реальностью. Мы стояли в центре бушующего праздника, и до Нового года оставалось десять секунд.
– Девять!
Я посмотрел на Марину. Она смотрела на меня. В её глазах мелькнуло то же самое, что чувствовал я: растерянность. Что мы делаем? Мы, два случайных человека, стоим друг напротив друга в новогоднюю ночь. Это же абсурд!
– Восемь! Семь!
Но в этой растерянности не было паники. Было вопросительное изумление. Как будто мы оба только что поняли, что участвуем в чём-то важном. Не в случайном знакомстве. В событии.
– Шесть! Пять!
Она не отвела взгляд. И я – тоже. Площадь ревела вокруг, но для меня звук будто приглушился. Я видел, как мороз рисует иней на её ресницах. Как огни ёлки отражаются в её зелёных глазах – зелёных, красных, синих.
– Четыре! Три!
Мозг лихорадочно соображал. Что делать? Обнять её? Поздравить? Пожать руку? Это было бы смешно и нелепо.
– Два!
В последнюю секунду я поднял свой бумажный стаканчик. В нём оставался жалкий глоток холодного кофе.
– ОДИН!!!
Площадь взорвалась. «УРАААА!». Первые залпы салюта, свист, смех, крики, объятия. Мы стояли в эпицентре этого безумия, словно в глазу урагана. Неподвижные.
Я протянул ей стаканчик. Не знаю зачем. Просто чтобы было что поднять.
– С Новым годом… – начал я и запнулся. Как поздравить? «Марина»? Слишком формально. «Незнакомая девушка»? Глупо.
– Марина, – подсказала она, и её губы тронула улыбка. Она стукнула своим пустым стаканчиком с моим. Звук был жалким, почти неслышным. Но он прозвучал.
– С Новым годом, Марина. Я Алексей, – досказал я, и мы выпили. Я – свой ледяной кофе. Она – просто воздух из пустого стаканчика.
Фейерверки рвали небо на части. Золотые дожди, алые хризантемы, синие всполохи. Но я смотрел не на них. Я смотрел на её лицо, освещённое этими вспышками. Оно было прекрасным. Не «красивым» из глянца. Настоящим. Живым. Следом от смеха на губах. С лёгкими морщинками у глаз от того, что она слишком часто улыбалась в жизни.
– Знаешь, – сказал я, и слово «знаешь» сорвалось само, будто мы и правда знали друг друга сто лет, – я уже три года не пил шампанское под бой курантов. Казалось… незачем. Нечего отмечать.
Она повернулась ко мне, оторвав взгляд от неба.
– А сейчас?
В её голосе не было ни жалости, ни любопытства. Было просто внимание. Такое полное, что я почувствовал, как с моей души, слой за слоем, начинает осыпаться лёд.
– Сейчас… – я сделал паузу, глядя на бенгальские огни в руках у какой-то девочки. – Сейчас кажется, что один повод… вроде бы появился.
Я не посмотрел на неё, боясь увидеть в её глазах насмешку или непонимание. Но через секунду её рука в перчатке легонько коснулась моего рукава – того самого, чистого.
– Не «вроде бы», Алексей. Он точно появился.
Мы постояли ещё немного, пока салют не начал стихать. Потом, без слов, пошли прочь с площади, уступая место новой, подвыпившей волне гуляк. Мы шли по засыпанным конфетти и серпантином улицам, и разговор наш не прерывался. Теперь он был о другом. О первом воспоминании детства (у неё – запах ёлки и мандаринов в тёмной комнате, у меня – чувство волшебства от того, что родители разрешили не спать). О любимых уголках города. О том, как странно, что мы живём в соседних районах и никогда не встречались.
– Мир тесен, – сказала она.
– Или, наоборот, слишком велик, – парировал я. – Чтобы случайно найти то, что ищешь.
Мы дошли до её дома. Старый, кирпичный, с высокими потолками. Она остановилась у подъезда. И снова наступила та самая неловкость, но теперь она была сладкой, полной ожидания.
– Ну… вот я и дома, – сказала Марина, копаясь в сумке в поисках ключей.
– Да, – сказал я. И понял, что не хочу, чтобы этот вечер заканчивался. Что мысль вернуться в свою тихую, стерильную студию сейчас была невыносима.
И тогда из меня вырвалось. Совершенно спонтанно, против всех моих правил и барьеров.
– Я… я обычно первого января хожу в музей. В тот, что на набережной. В первый день года там почти никого. Полная тишина. И пустые залы… – я запнулся, чувствуя, как нелепо это звучит. – Если хочешь… составить компанию. Нет, конечно, если у тебя другие планы…
Она перестала копаться в сумке. Подняла на меня глаза. И в них вспыхнул такой тёплый, такой живой огонёк, что мне вдруг стало тепло.
– Я обожаю пустые музеи, – просто сказала она. – В одиннадцать?
Я смог только кивнуть.
Мы обменялись телефонами. Прикосновение наших пальцев через экраны смартфонов было мимолётным, но я почувствовал его всем существом.
– До завтра, Алексей.
– До завтра, Марина.
Она скрылась в подъезде. Я остался стоять на пустынной улице, и только сейчас заметил, как сильно замёрз. Но внутри было тепло. Не от глинтвейна или кофе. От чего-то другого. Я посмотрел наверх. На четвёртом этаже загорелся свет в окне. Её окно.
Я засунул руки в карманы и пошёл к себе. В кармане пальто лежал телефон с одним новым номером. И я неожиданно для себя начал насвистывать. Какую-то дурацкую, старую песенку, которую не слышал лет двадцать.
Первое января. Десять утра.
Я стоял перед зеркалом в своей студии, пытаясь завязать галстук. Руки не слушались. Потом я поймал себя на том, что уже пятый раз меняю рубашку. И насвистываю. Все ту же дурацкую мелодию.
Я посмотрел на своё отражение. На человека с чуть уставшими, но живыми глазами. На того, кто сегодня не просто переживает похмелье года, а у кого есть планы. Не грандиозные. Просто музей. В одиннадцать.
Я подошёл к окну. Город лежал в хрустальной, морозной дымке, притихший после вчерашнего буйства. Где-то там, в двадцати минутах ходьбы, в таком же тихом доме, просыпалась она. Марина. Девушка с зелёными глазами и глинтвейном в руках, которая ворвалась в мой выстроенный мир и одним неловким движением всё в нём переставила.
Мой взгляд упал на стул, где висело то самое пальто. Пятно от глинтвейна, теперь сухое, всё ещё красовалось на нём, как причудливый орден. Я не стал его отдавать в химчистку. Пока что. Пусть побудет. Напоминанием.
Я взял телефон. Набрал её номер. И, сделав глубокий вдох, нажал кнопку вызова.
Трубку взяли на втором гудке.
– Алло? – её голос был немного сонным, но таким же тёплым, как вчера.
– Марина, это Алексей. Я… просто хотел подтвердить. Насчёт музея. В одиннадцать. Я буду у входа.
На той стороне линии я услышал лёгкую, едва уловимую улыбку.
– Я тоже буду. До встречи, Алексей.
Я положил трубку. Посмотрел в окно на просыпающийся город. На новый год, который начался не в полночь. А в тот момент, когда чашка глинтвейна описала в воздухе дугу и поставила жирную, липкую, пахнущую корицей точку в моём старом, одиноком мире. И начала новую историю.
Я наконец завязал галстук. Улыбнулся своему отражению. И вышел на улицу. Навстречу первому дню. Навстречу ей.
В кармане у меня лежал ключ от пустой студии. Но в душе уже не было той звенящей пустоты. Было ожидание. Тихая, светлая дрожь нового начала.
И это, пожалуй, был самый лучший новогодний подарок за много-много лет.
******
Спасибо, что дочитали мой рассказ до конца! Поставьте, пожалуйста, лайк, если рассказ понравился, и не забудьте подписаться на канал — впереди ещё много уютных, живых историй. Отдельное спасибо всем за донаты!
Обнимаю — и до новых встреч в комментариях!
Сейчас читают: