Последний уходящий вагон метро увозил старый год куда-то в тёмные тоннели, а мы с Максимом оставались в моей – нет, нашей – квартире. Нет, не моей. Тётиной. Той самой, с высокими потолками, лепниной и призрачным запахом старых книг и лаванды, который я уже перестала замечать. Для меня это был просто дом. Для Максима, как я потом поняла, – стратегический актив.
Но тогда, в ту новогоднюю ночь, всё было окутано сияющей дымкой шампанского и надежды. Мы сидели на полу у камина (настоящего, тётя Лиза любила камины), завернувшись в один плед. Он был красив, мой Максим. Неброско, уверенно. И таким внимательным. Запоминал, как я пью кофе, какие цветы люблю, как морщу нос от сквозняка.
– Загадываем? – прошептал он, его губы коснулись моей щеки.
– Обязательно, – кивнула я, и сердце ёкнуло от предвкушения.
Это была наша традиция. Писать желания на маленьких листочках, складывать в два старинных хрустальных бокала – подарок тёти – и ставить на самую высокую полку. До следующего Нового года. Ритуал невинности и доверия.
Я написала своё быстро, почти не думая. От сердца: «Прошу этот год – пусть наше «мы» станет крепче, настоящей семьёй. Пусть его глаза всегда светятся так, как сейчас. Любви. Просто любви».
Я видела, как он выводил буквы старательно, с каким-то сосредоточенным выражением, будто составлял важный документ. «Деловой подход даже к чуду», – с умилением подумала я тогда. Он показал мне чистую сторону бумажки и сунул в свой бокал.
– Чтобы сбылось, – торжественно сказал он, и мы звонко чокнулись хрусталем.
Звон был таким чистым, таким хрупким. Прямо как моя вера в него.
Сейчас, оглядываясь назад, я вижу трещины. Они были везде. Как паутинка на том самом хрустале, если приглядеться.
Он слишком живо интересовался, сколько может стоить эта лепнина «если её аккуратно снять и продать коллекционерам». Слишком часто «между делом» спрашивал, не думала ли я о «более эффективном управлении активами». Галерея «Лилиум», доставшаяся мне от тёти, была для него не местом силы, где пахло краской и мечтами, а «неэффективным бизнесом с низкой маржинальностью».
– Дорогая, ты же понимаешь, эти твои художники-авангардисты – они не продаются, – говорил он, массируя виски, будто моя любовь к абстрактным полотнам вызывала у него мигрень. – Нужно выставить что-то попроще. Пейзажики или что можно в офис повесить, например.
– Но это душа галереи! – пыталась я возразить.
– Бизнес, Алён, не имеет души, – отвечал он снисходительно, целуя меня в лоб. – У него есть цифры. Доверься мне.
И я доверяла. Я верила, что он просто заботится. По-мужски. Что хочет облегчить мне жизнь. Я заглушала тихий, назойливый голосок внутри, который шептал: «А тебя-то он спрашивает? Тебя, а не твои квадратные метры?»
Я даже поссорилась из-за него с Катей, своей лучшей подругой.
– Он смотрит на тебя, как бухгалтер на годовой отчёт, – сказала она как-то резко, выпив третье вино.
– Ты просто завидуешь! – выпалила я, сама испугавшись своей злости.
– Да, завидую! – Катя не стала отнекиваться. – Завидую твоей квартире и галерее. Потому что он – точно да.
Я ушла тогда, хлопнув дверью. Запиралась в своей студии в галерее, трогала старые тётины кисти, смотрела на её последнюю, незаконченную картину – размытое пятно света в темноте. И чувствовала себя одинокой. А потом он приходил, с пирогом и извинениями, и я таяла, убеждая себя, что Ката – просто циник.
Переломным стал март. Слякотный, серый. У меня в «Лилиуме» готовилась крохотная, камерная выставка молодого скульптора – Вити. Он делал хрупкие композиции из ржавого железа и стекла. О любви, которая режет и светится одновременно. Максим терпеть не мог его работы.
– Опять твой бомж-арт? – буркнул он, заглянув ко мне на огонёк в галерею. – Всю эту ржавую дрянь на выброс. Место-то какое золотое… Сдавать бы его под шоу-рум какой-нибудь.
У меня внутри всё сжалось в холодный комок. Но я промолчала. Просто отвернулась.
В тот вечер он «забыл» на моём диване свой планшет. Новенький, блестящий, с паролем, который он однажды доверчиво сказал мне – дата его рождения. Я никогда не лезла. А тут… Дьявол, наверное, шепнул.
Я взяла его в руки. Включила. Ввела цифры. И попала прямиком в открытую папку. «Будущее».
Там были файлы. Много файлов. Фото моей квартиры, снятые с холодными, оценочными ракурсами – не жилья, а объекта. Скриншоты с сайтов по продаже антиквариата: наша мебель, наши люстры, наши бокалы. Отдельный файл – «Галерея_Лилиум_расчёт_рентабельности». Красным были вычеркнуты имена «убыточных» художников – среди них Витя и ещё несколько моих любимцев. Зелёным выделены имена каких-то коммерческих пейзажистов. Смета на «евроремонт» с превращением моего чердака-мастерской в кабинет.
И самый главный документ. «План_А_и_Б»
Я открыла его. Сухой, деловой язык.
«Этап 1: Юридическое оформление отношений (брак). Этап 2: Постепенное переоформление управления галереей на себя (согласие А. ввиду «рабочей загруженности»). Этап 3: Продажа непрофильных активов (коллекция фарфора, возможно, квартира после рождения первого ребёнка и переезда в новостройку). Цель: создание стабильного финансового резерва и повышение социального статуса».
Я читала и не понимала слов. Понимала только смысл. Меня в этом плане не было. Была «А.» – некий актив, фактор согласия, переменная в уравнении. «Повышение социального статуса». Его статуса.
С планшета в руках я смотрела на спящего Максима. Красивый, спокойный. И совершенно чужой.
Утром я молча вернула ему планшет. Он улыбнулся: «Нашла, спасибо!». И добавил, взяв меня за подбородок: «Ты какая-то бледная. Не перерабатывай в своей галерейке, ладно?»
– Ладно, – прошептала я.
Я ждала объяснений, скандала, попыток что-то сказать. Он ничего не сказал. Как будто его внутренний бухгалтер был уверен – обнаруженные файлы просто повышают риски, но не отменяют выгодности проекта. Нужно просто усилить работу по «согласию А.»
И я… я стала подыгрывать. Неосознанно. Как кролик перед удавом. Я боялась потерять его. Боялась, что Катя была права. Боялась остаться одной в этой большой, тихой квартире с призраками прошлого. Я цеплялась за иллюзию, которую он так искусно создал.
А он, ободрённый моей пассивностью, набирал обороты. Уже говорил о том, чтобы «для надёжности» вписать его в долю квартиры. Уже присмотрел «идеальный лофт» под мою галерею – втрое меньше, без души, зато в «раскрученном» месте. Уже в шутку называл тётину коллекцию фарфора «мусором, который пора выкинуть».
Я слушала. Кивала. И чувствовала, как внутри меня медленно, болезненно отмирает что-то последнее, тёплое и живое.
Апрель выдался солнечным. Свет бил в огромные окна, играл в хрустале на полках. Я решила сделать тотальную уборку. Вымыть прошлое, в прямом смысле. Может, и чувства прояснятся.
Я мыла, вытирала, переставляла. Подошла к той самой полке. К хрустальным бокалам. Они стояли, покрытые тончайшей пылью, как артефакты забытой цивилизации. Нашей цивилизации.
Я взяла его бокал. Просто чтобы протереть. Моя рука дрогнула – или это сердце? – и бокал выскользнул. Упал на ковёр. Мягко, не разбившись. Но из него выкатился тот самый, плотно сложенный квадратик бумаги.
Время замедлилось. Шум города за окном стих. Я слышала только стук собственной крови в висках.
Не надо, – умоляла я сама себя. – Не разворачивай. Просто положи назад. Живи дальше в своём неведении. Оно такое удобное, такое тёплое…
Но руки действовали сами. Медленно, будто против воли, они развернули листок. Его твёрдый, уверенный почерк. Не любовное послание. Инструкция.
Текст бил в глаза, как удар ножом по незажившей ране.
«НОВОГОДНИЕ ЦЕЛИ (к исполнению до 31.12):
1. Заключить брак с А. для правовой фиксации.
2. Добиться её согласия на продажу авангардной части коллекции «Лилиум» (убыточные активы). Ориентир – 500К+ минимум.
3. Инициировать вопрос о переезде. Квартиру А. сдать в аренду премиум (ещё +300К/год) или продать при удачном раскладе (оценочно 10-15 млн). Вырученные средства – первоначальный взнос на таунхаус в коттеджном посёлке (статус!).
4. Постепенно вывести А. из операционного управления галереей. Мотивировать «семьёй» и «отдыхом».
5. Ключевой KPI: полный контроль над финансовыми потоками и активами к концу года. Брак – инструмент. Эмоции – вторичны.»
Я прочитала. Потом ещё раз. Каждое слово. «Инструмент». «Убыточные активы». «KPI». «Эмоции – вторичны.»
Не было ни одного «люблю». Ни одного «счастья». Ни одного «нашей». Была – схема поглощения. Холодная, безошибочная, смертельно точная.
Во рту пересохло. В ушах зазвенела та самая, новогодняя хрустальная нота – только теперь она звучала как погребальный звон. По нашей любви. Которая никогда не существовала.
Я не плакала. Не кричала. Я стояла посреди солнечной комнаты, сжимая в руке этот бумажный приговор, и чувствовала, как превращаюсь в соляной столб. В лёд. В ничего.
И в этот самый момент, эту сюрреалистичную тишину, разрезал звук ключа в замке. Весёлый, жизнерадостный голос:
– Алён, я тут мимо проходил, купил тебе тех самых круассанов, которые ты… – Максим замер в дверном проёме. Пакет в его руке. Улыбка на лице. Он увидел меня. Увидел бокал на ковре. Увидел бумагу в моей руке.
Его улыбка не растаяла. Она испарилась. С лица, как маска, сползло всё – и притворная нежность, и дежурная забота. Осталась… пустота. А потом в глазах промелькнуло молниеносное вычисление: Ущерб. Риски. План Б.
– Что это? – мой голос прозвучал спокойно и странно ровно.
– Алёна, это… ты не так поняла, – он сделал шаг вперёд, но не ко мне. К бумаге. Как к улике. – Это просто… бизнес-план, понимаешь? Мысли вслух. Ты же знаешь, я всегда всё структурирую…
– Ты структурировал нашу жизнь, Максим, – перебила я. – Без меня. Я в нём – актив «А». Убыточный актив, который нужно вывести из управления.
Он замялся. Расчет сменился раздражением.
– Ну вот, начинается! – он закатил глаза. – Драматизация! Я же о нас думал! О нашем будущем! Чтобы было надёжно, стабильно!
– Чтобы было надёжно и стабильно тебе, – уточнила я. – Ты хоть раз спросил, чего хочу я? Хочу ли я продавать картины, которые люблю? Хочу ли я съезжать из дома, который пахнет тётей Лизой? Хочу ли я быть «инструментом» в твоём «ключевом KPI»?
Он смотрел на меня. И в его взгляде не было ни капли раскаяния. Было лишь досадливое недоумение, будто он столкнулся с непредвиденной технической ошибкой в отлаженной программе.
– Ты… непрактичная, – сказал он, наконец, и в этом слове прозвучал приговор. – Сентиментальная. С твоим подходом ты эту квартиру и галерею через год просрёшь. Я пытался спасти. Создать нам фундамент.
– Фундамент из чего, Максим? Из моих воспоминаний? Из моей любви к искусству? Ты не фундамент строил. Ты шахту копал. Под меня.
Я подошла к нему. Взяла из его оцепеневшей руки пакет с круассанами. Тёплый. Пахнущий миндалём и ложью.
– Вот твои круассаны, – сказала я тихо. – И вот твой план. – Я протянула ему смятый листок. – Всё. Больше тебе здесь ничего не принадлежит. Уходи.
Он не стал умолять. Не стал кричать. Его внутренний компьютер уже всё просчитал. Дальнейшие инвестиции в этот «проект» нецелесообразны. Он взял бумажку. Кивнул. Коротко, деловито.
– Ты пожалеешь, – бросил он уже с порога, но это не была угроза. Это был холодный прогноз. – Одна ты не справишься.
Дверь закрылась. Тихо. Вежливо.
И тогда я разревелась. Рухнула на пол и выла, как раненый зверь, в подушку, чтобы не слышать этот жалкий звук. Я плакала не по нему. Я плакала по той девушке, которая верила в хрустальный звон и новогодние чудеса. По той, которую чуть не похоронили под чужими планами.
Прошло полгода.
В галерее «Лилиум» идёт вернисаж. Вити. Того самого скульптора. Его хрупкие, режущие, светящиеся композиции имеют бешеный успех. Критики пишут о «новом дыхании». Все места проданы.
Я стою у стены, пью сидр и смотрю на людей. На их лица. На искренний интерес. Ко мне подходит Катя, без слов протягивает мне кусочек сыра. Мы молча чокаемся бокалами. Никаких «я же говорила». Только лёгкий, понимающий удар плечом о плечо.
Поздно вечером, уже одна, я возвращаюсь в свою квартиру. Свою. В камине, по привычке, лежат дрова. На полке стоят два хрустальных бокала. Один пустой. В другом – до сих пор лежит мой листок.
Я достаю его. Разворачиваю. Читаю свои наивные, дурацкие слова о любви и семье.
И улыбаюсь. Без горечи. С лёгкой, светлой грустью, как о чём-то милом и очень-очень далёком.
Я подхожу к камину. Подбрасываю углей. Оранжевый язык пламени оживает, жадный и тёплый.
– Спасибо тебе, Новый год, – шепчу я огню. – Ты был жесток. Но честен.
Я протягиваю к огню руку с листком. И отпускаю.
Бумага вспыхивает мгновенно. Края сворачиваются, чернеют. Слова «любовь», «семья», «свет в глазах» – всё превращается в пепел, в дым, который уносится в трубу.
Я смотрю, как горит моё прошлое. Моя иллюзия. И чувствую не пустоту.
Я чувствую пространство.
Чистое, светлое, принадлежащее только мне. Готовое для новых картин. Для настоящих чувств. Для жизни, которую выберу я. Сама.
Пепел опадает на угли. Я поворачиваюсь и иду на кухню, чтобы заварить чаю. Один. Пока что один.
Но впервые за долгое время – мне абсолютно не одиноко.
******
Спасибо, что дочитали мой рассказ до конца!
Если история откликнулась вам в душе — обязательно напишите, чем задела, какие мысли или воспоминания вызвала.
Мне очень важны ваши отклики и мнения — ведь именно для вас и пишу!
Поставьте, пожалуйста, лайк, если рассказ понравился, и не забудьте подписаться на канал — впереди ещё много уютных, живых историй.
Обнимаю — и до новых встреч в комментариях!
Сейчас читают: