– Знаешь, о чем я думаю? – сказала я мужу, протирая одну и ту же тарелку уже пятый раз. – О том, что у нас даже чайной ложки своей не осталось. Все в их комнате. И я теперь в своей квартире ложусь спать с мыслью: а не шумно ли мы тут, в своей же гостиной, телевизор смотрим? Не мешаем им.
Он молча смотрел в окно, на темный двор. Потом вздохнул, такой тяжелый, из самой глубины.
– Гости, – произнес он тихо, не оборачиваясь. – Мы, хозяева, стали гостями. На своей кухне.
И в этот момент, как по заказу, из комнаты племянницы раздался сдержанный девичий смех, а за ним низкий баритон ее парня. Они смотрели кино. В нашей бывшей гостиной.
Вот так мы и сидели тогда, я с тарелкой в руках, Виктор у окна, а в голове у меня крутилось только одно: как же так вышло? Как мы докатились до того, что в собственной квартире боимся лишний раз воду в туалете спустить, чтобы никого не потревожить? А ведь начиналось все так невинно. Совсем даже по-родственному, с добрыми намерениями, как говорится.
Звонок от сестры Людмилы раздался в конце августа, года полтора назад. Я тогда еще огурцы закатывала, стояла у плиты вся красная, волосы прилипли ко лбу. Телефон зазвонил, я вытерла руки об передник и сняла трубку.
– Ленка, привет, – голос у сестры был какой-то неуверенный, вкрадчивый даже. Я сразу насторожилась. Людка просто так не звонит, у нее всегда дел полон рот, она в Самаре живет, своей жизнью, мы с ней раза три в год перезваниваемся, не больше. – Слушай, тут такое дело. Помнишь Настю, мою старшую?
– Конечно помню, – говорю. – Что с ней?
– Да ничего страшного, все хорошо даже. Она поступила в институт, в ваш Саратов. На бюджет прошла, умничка моя. Только вот общежитие дают не сразу, может, через семестр только, а может, и позже. И я подумала… Вы же там двое, квартира трехкомнатная, может, прописали бы ее временно? Ну, чтобы справку в деканат дать, понимаешь? Чисто формально. Жить-то она где-нибудь снимет, не волнуйся, мы с ней все обсудили.
Я стояла, держала телефон, и в голове у меня сразу началось. С одной стороны, девочка родная, племянница, училась хорошо, про нее Людка всегда рассказывала как про отличницу. С другой стороны, прописка дело серьезное. Виктор всегда говорил: никого не прописывай, хоть родня, хоть не родня. Потом не выпишешь. Но тут же племянница, студентка, временно совсем. И Людке отказать неудобно, она сестра все-таки, хоть и не самая близкая, но кровь.
– Людмил, а ты уверена, что она снимать будет? – спросила я осторожно. – А то вдруг передумает? Нам с Виктором не очень-то комфортно будет, если кто-то постоянно тут жить станет, понимаешь?
– Да что ты, Лен! – сестра аж захохотала. – Ей восемнадцать лет, она молодая, ей свобода нужна. Она с подружками будет комнату снимать, уже договаривается. Просто для документов нужна прописка в городе, ты же понимаешь, как в институтах сейчас все строго. Справки, печати, регистрация по месту учебы. Формальность чистая.
Я еще помялась, сказала, что с мужем посоветуюсь. Виктор, когда я ему вечером рассказала, сразу нахмурился.
– Не надо, Лен, – сказал он коротко. – Прописка, это не шутки. Выписать потом замучаешься. Я на работе таких историй наслушался, прямо беда.
– Да она же племянница, – говорю. – Людкина дочка. И совсем ненадолго, на время учебы. Справку получит и все, жить-то она отдельно будет.
– Справку получит, – хмыкнул Виктор. – А потом начнется: то вещи привезти, то переночевать разок, то подружку с собой, то еще чего. Не надо.
Но я все же позвонила Людмиле на следующий день. Совесть заела что ли. Девочка поступила, учиться хочет, а мы тут с формальностями какими-то. В конце концов, Настя, когда маленькая была, такая славная, я ее еще помню на семейных праздниках, тихая, воспитанная. Людка договорилась, что Настя сама позвонит, все объяснит.
Настя позвонила через пару дней. Голос у нее был очень вежливый, правильный такой, интеллигентный.
– Тетя Лена, здравствуйте, это Настя, – представилась она. – Мама сказала, что вы, может быть, согласитесь мне помочь с пропиской. Я понимаю, что это неудобство для вас, но мне правда очень нужно. Я уже нашла комнату в аренду с девочками, но для института требуется регистрация. Это на время учебы, я обещаю, что не буду вас беспокоить. Можно я к вам подъеду, познакомлюсь, все обсудим?
Ну как тут откажешь? Девочка такая воспитанная, вежливая, просит. Виктор, когда я ему сказала, что Настя приедет, только руками развел.
– Делай как знаешь, – буркнул он. – Только потом не жалуйся.
Настя приехала в начале сентября. Высокая, худенькая, в джинсах и белой рубашке, волосы длинные, русые, заплетенные в косу. Красивая девочка, честное слово. С большим рюкзаком за плечами, улыбается.
– Тетя Лена, – говорит, – спасибо, что согласились принять меня! Вот, я маме обещала передать вам гостинцы.
И протягивает пакет, а там мед в банке, варенье домашнее, конфеты. Прямо душа радовалась: какая девочка хорошая, воспитанная.
Мы с ней посидели, чай попили. Она рассказывала про институт, про будущую специальность, журналистику, говорила, что мечтает на телевидении работать, репортажи снимать. Глаза горят, видно, что серьезно настроена. Я даже подумала, что зря мы с Виктором так переживали. Настя объяснила, что комнату уже сняла с двумя подругами, в Кировском районе, показывала фотографии на телефоне. Маленькая комната, три кровати, но девочкам хватит.
– Мне просто нужна прописка, чтобы документы в порядке были, – повторила она. – Я вас совсем беспокоить не буду, честно. Ну, может, иногда заезжать буду, если что-то понадобится. Но это редко.
Виктор, когда зашел с работы, тоже смягчился. Настя встала, поздоровалась, назвала его по имени-отчеству, таким уважительным тоном. Он кивнул, сел ужинать, а она не стала мешать, сразу собралась уходить.
– Спасибо вам огромное, – сказала на прощание. – Я завтра документы принесу, если можно, мы в паспортный стол сходим вместе.
В паспортный стол мы сходили через три дня. Настя принесла все справки, заявление написали, я как собственница расписалась. Виктор, кстати, тоже подписал, хоть и неохотно. Процедура быстрая, без проблем. Настю прописали временно, на год. Через две недели она получила штамп в паспорте, позвонила, поблагодарила раз десять. Я подумала, что на этом все и закончится. Девочка получила что хотела, будет жить отдельно, мы свою родственную помощь оказали. Все довольны.
Но жизнь, она такая штука, никогда не идет по твоему плану.
Сначала Настя действительно не появлялась. Месяц прошел, второй. Только пару раз звонила, спрашивала, как дела, поздравляла с праздниками. Людмила мне тоже звонила, благодарила, говорила, что Настя хорошо учится, все у нее складывается. Я успокоилась, думала, что правильно сделали.
А потом, в ноябре, Настя позвонила и попросила разрешения заехать на пару дней. Говорит, с соседками по комнате конфликт вышел, одна девочка шумная оказалась, по ночам друзей водит, музыку включает. Насте учиться мешает, готовиться к сессии надо. Я, конечно, не могла отказать. Студентка, сессия, девочке сосредоточиться нужно.
– Приезжай, – говорю. – На диване в зале поспишь пока.
Она приехала вечером, с тем же большим рюкзаком. Виктор поджал губы, но промолчал. Настя расположилась в гостиной, извинялась, что неудобство доставляет, обещала, что буквально на неделю, пока не договорится с соседками или другое жилье не найдет. Мы разрешили, куда деваться. Она тихая была, не мешала. Утром рано уходила в институт, вечером возвращалась, садилась за учебники. Телевизор мы включать перестали, чтобы не мешать. Виктор в спальню уходил, говорил, что все равно ему рано спать надо. Я на кухне возилась дольше обычного, отвлечься пыталась.
Неделя превратилась в две. Потом Настя сказала, что сессия началась, экзамены, переезжать сейчас не время. Мы согласились. Куда ей посреди зимы жилье новое искать, да еще экзамены на носу. Думала, после сессии съедет.
Но после сессии, в январе, она вернулась из Самары после каникул и сказала, что нашла работу подработку на полставки, в редакции местной газеты. Хорошая возможность, опыт нужный. И жилье снимать теперь не хочет, потому что деньги экономит на летнюю поездку, на стажировку в Москву. Мама ей не может помогать, семья у Людмилы небогатая.
– Тетя Лена, можно я еще немного у вас поживу? – спросила она, глядя на меня теми своими большими серыми глазами. – Я вам платить буду за коммуналку, честно. И продукты свои покупаю, вас не обременяю. Просто мне очень эта работа нужна, а если съеду, половину зарплаты на аренду уйдет.
Виктор, когда я ему сказала, взорвался.
– Лена! Ты что творишь?! Я же говорил! – почти кричал он на кухне, закрыв дверь, чтобы Настя не слышала. – Она нас просто использует! Прописалась, теперь живет, дальше что? Мебель свою привезет?
– Витя, ну она же учится, старается, – пыталась я оправдаться, хотя сама чувствовала, что что-то идет не так. – Девочка одна в чужом городе, помочь надо. И она платит за коммуналку, предложила сама.
– Платит! – фыркнул Виктор. – Она нам две тысячи в месяц суёт, а сама здесь полноценно живет, место занимает, воду тратит, электричество! Это не плата, это подачка, чтобы совесть свою успокоить!
Но спорить я не стала. В глубине души понимала, что муж прав, а вот признаться боялась. Настю жалко было, да и выгонять как-то неловко. Она же старается, на работу ходит, учится хорошо. Людмиле я звонить тоже не решалась, боялась, что сестра скажет: сама согласилась, сама и разбирайся.
К февралю Настя обжилась окончательно. Ее вещи заняли половину шкафа в прихожей, на балконе появились ее коробки с книгами и какими-то институтскими материалами. В холодильнике ее продукты стояли на отдельной полке: йогурты, фрукты, готовая еда в контейнерах. Она покупала свое, это правда, но как-то так получилось, что и наше иногда брала. То сахар закончится, то масло подсолнечное, то хлеб. Потом приносила, конечно, но сам факт, понимаете? Чувство, что в твоей квартире кто-то хозяйничает помимо тебя.
С Виктором мы почти перестали разговаривать. Вернее, разговаривали, но как-то отстраненно, односложно. Он на работу уходил рано, возвращался поздно, сразу в спальню. Говорил, что устал. Я знала, что он просто не хочет с Настей пересекаться, злится молча. А она, надо отдать должное, очень старалась быть незаметной. Здоровалась тихо, спрашивала, не нужна ли помощь, убирала за собой. Но от этого не легче. Потому что все равно это чужой человек в твоем доме. Пусть тихий, вежливый, но чужой.
Как-то вечером я сидела на кухне, резала салат на ужин. Настя вышла из гостиной, набрала воды в чайник, поставила греться. Стояла, ждала, смотрела в телефон. Я краем глаза наблюдала за ней, и вдруг подумала: а ведь она здесь хозяйка себя чувствует. Так спокойно, так естественно. Чайник свой поставила, тот самый, розовый, который сама купила, потому что наш, по ее словам, долго греется. И кружка у нее своя, большая, с надписью какой-то модной. И даже чай особенный, пакетированный, с фруктовым вкусом. Все своё.
– Настя, – позвала я, не выдержав. – Ты как, с жильем что-то решаешь? Может, соседки успокоились уже?
Она подняла глаза от телефона, улыбнулась виновато.
– Тетя Лен, да я уже с теми девочками не общаюсь, мы разругались тогда конкретно. Но я присматриваю варианты, честно. Просто пока ничего подходящего нет. Либо дорого, либо далеко от института. А мне удобно здесь, транспорт рядом, все близко. Если вам совсем неудобно, я, конечно, поищу активнее.
Что я могла ответить? Сказать прямо: да, неудобно, съезжай? Не могла. Воспитание не позволяло, да и жалко было. Она же не нарочно, не со зла. Просто так обстоятельства сложились.
– Ну поищи, – буркнула я. – Все-таки тебе своя комната нужна, свобода. А тут ты на диване, не очень-то комфортно.
– Да нормально, – отмахнулась Настя. – Мне нормально, правда. Я вас стараюсь не беспокоить.
И ушла обратно в гостиную с кружкой чая. А я стояла, смотрела ей вслед и думала: вот ведь как получается. Не беспокоит она нас, а мы уже на кухне вечера проводим, потому что в зал не хочется заходить. Телевизор почти не смотрим, разговаривать стесняемся, чтобы не мешать. В собственной квартире стесняемся.
Виктор в тот вечер сказал мне в спальне тихо, почти шепотом:
– Ленка, надо ее выписывать. Пока не поздно. Срок временной регистрации скоро закончится, в августе. Не продлевай, слышишь? Пусть ищет жилье.
– Хорошо, – пообещала я. – Не продлю.
Но в глубине души знала, что не так все просто. Настя прописана, живет тут уже полгода. Выписать просто так, наверное, не получится. Надо разговаривать, объяснять. А мне страшно было этого разговора. Вдруг она обидится? Вдруг Людмиле пожалуется, и та меня жадной назовет, черствой? Родственники ведь как умеют: ты должна помочь, ты же семья.
Март пролетел, апрель. Настя готовилась к весенней сессии, работала в редакции. Иногда приходила поздно, часов в одиннадцать, усталая. Говорила, что задержалась на редакционном собрании, статью дописывала. Садилась за стол в гостиной, включала ноутбук, стучала по клавишам. Я слышала этот стук из спальни, засыпая. И раздражало. Господи, как раздражало. Хотелось выйти, сказать: хватит уже, спать пора, всем завтра на работу. Но молчала, терпела.
А потом, в мае, случилось то, что окончательно все изменило.
Настя пришла вечером с молодым человеком. Парень, лет двадцати, высокий, в кожаной куртке, с модной стрижкой. Представилась: это Артем, мой друг, он тоже в Саратове учится, на программиста. Они познакомились в редакции, он верстальщиком подрабатывает.
– Тетя Лена, можно он у меня немного посидит? – спросила Настя, глядя на меня умоляюще. – Мы вместе над проектом работаем, институтским. Недолго.
Я кивнула, что я могла еще сделать? Виктора дома не было, он задержался. Настя с Артемом прошли в гостиную, закрыли дверь. Слышались негромкие голоса, смех. Я сидела на кухне, пила чай, и чувствовала, как внутри закипает что-то. Теперь уже и парней она водит! Это же наша гостиная, там наш диван, наши вещи! А они там вдвоем сидят, непонятно чем занимаются!
Виктор вернулся через час. Увидел мое лицо, нахмурился.
– Что случилось?
– У нее там парень, – процедила я сквозь зубы. – В гостиной. Вдвоем. Она говорит, над проектом работают.
Виктор побагровел. Молча прошел в спальню, хлопнул дверью. Я осталась на кухне, слушала звуки из гостиной. Минут через сорок дверь открылась, вышли Настя с Артемом. Он попрощался вежливо, она проводила его до двери. Потом зашла на кухню, где я все еще сидела.
– Тетя Лена, извините, если помешали, – сказала она тихо. – Мы правда работали, готовили презентацию. Больше не буду никого приводить, обещаю.
– Настя, – начала я, собираясь с духом. – Ты понимаешь, это неудобно. Квартира наша, мы с Виктором тут живем. А ты тут как… как квартирантка получается, и еще гостей водишь.
Лицо у нее вытянулось, губы задрожали.
– Я понимаю, тетя Лен. Извините. Правда, я не хотела никого обидеть. Артем, он хороший, серьезный. Мы просто друзья, коллеги. Я больше не буду, честное слово.
И ушла в гостиную. А я сидела, и на душе было гадко. Вроде и правильно сказала, а вроде и виноватой себя чувствую. Непонятное состояние.
Виктор, когда я пришла в спальню, сказал коротко:
– Все. Хватит. В августе она съезжает. Разговаривай с ней, предупреждай.
Но в августе ничего не случилось. Потому что в июне Настя пришла и сказала, что срок прописки скоро кончается, и попросила продлить еще на год. Обещала, что точно к осени съедет, просто сейчас сессия, работа, времени искать жилье нет. А регистрация в институте нужна, иначе ее могут отчислить.
Я позвонила Людмиле, пожаловалась. Сестра вздохнула на том конце провода:
– Ленка, ну потерпи еще немножко. Настя девочка хорошая, не хулиганка. Я с ней поговорю, скажу, чтобы поактивнее съем искала. Но прописку продли, пожалуйста, а то ей правда отчислить могут, проблемы с документами начнутся. Ты же знаешь, как в институтах строго сейчас. Прописка по месту учебы обязательна.
И я, дура, продлила. Виктор сказал, что больше подписи своей не поставит, и действительно не пошел в паспортный стол. Я одна пошла, как собственница оформила. Думала: ну еще годик, пусть доучится, потом уедет. Ошибалась. Как же я ошибалась.
Летом Настя уехала в Самару на месяц, к родителям. Мы с Виктором вздохнули свободно. Квартира снова стала нашей. Мы смотрели телевизор в гостиной допоздна, разговаривали, не боясь помешать. Виктор даже повеселел, шутить начал. Я подумала, что вот, может, Настя там останется, найдет работу в Самаре, не вернется.
Но в сентябре она вернулась. И привезла целый чемодан вещей. Говорит, мама передала одежду, книги. И еще сказала, что решила на втором курсе активнее учиться, на красный диплом идти. Поэтому будет больше времени проводить дома, за учебниками.
В октябре она снова привела Артема. Я сидела на кухне, услышала звонок в дверь, голоса. Настя прошла в гостиную с ним, даже не спросив разрешения. Я вышла, стою в дверях, смотрю. Они сидят на диване, ноутбук между ними, что-то обсуждают. Настя увидела меня, улыбнулась:
– Тетя Лен, это Артем, я вам рассказывала. Мы проект делаем для института, можно тут посидим?
– Настя, – говорю строго. – Мы же договаривались, что ты гостей не будешь водить.
– Но это же не гости, – удивилась она. – Это учеба. Нам вместе работать надо.
Я не нашлась что ответить. Развернулась, ушла на кухню. Села, закурила, хотя давно бросила. Руки тряслись. Чувствовала себя чужой. В своей квартире чужой.
Артем стал приходить регулярно. Два-три раза в неделю. Иногда оставался до позднего вечера. Настя говорила, что они учатся, готовятся к экзаменам. Может, так и было, я не знаю. Но от этого не легче. Виктор начал приходить домой еще позже, часов в десять. Говорил, что задерживается на работе. Я понимала, что он просто избегает всего этого. Избегает Насти, Артема, этого ощущения, что в твоем доме хозяйничают другие.
Как-то раз, в ноябре, я не выдержала. Настя на кухню зашла, я сидела, ужинала одна. Виктор еще не пришел.
– Настя, садись, – говорю. – Поговорить надо.
Она села напротив, насторожилась.
– Слушай, – начала я, подбирая слова. – Ты обещала съехать. Уже год прошел больше, как ты у нас живешь. Когда ты жилье найдешь?
Лицо у нее стало виноватым, она опустила глаза.
– Тетя Лена, я правда ищу. Но везде или дорого, или условия плохие. Я не могу себе позволить снимать что попало, у меня учеба, работа. Мне тишина нужна, комфорт. А тут у вас все есть: интернет хороший, тепло, удобно. Я вам плачу, стараюсь не мешать. Неужели совсем невмоготу?
– Невмоготу, – честно призналась я. – Настя, мы с Виктором привыкли жить вдвоем. Нам тяжело, когда в квартире кто-то еще есть. И эти твои встречи с Артемом, это неприлично просто. У нас тут семейная квартира, а ты парня водишь.
– Мы просто друзья! – вспыхнула она. – Ничего такого между нами нет! Мы учимся вместе, работаем! И потом, я прописана здесь официально, это тоже мой адрес по документам!
Вот тут я и поняла, что ситуация совсем плохая. Она уже не просит, не извиняется. Она заявляет свои права. Прописана, значит, имеет право. А что мы хозяева, что это наша квартира, купленная на наши деньги, в которой мы прожили двадцать лет, это уже не важно.
– Настя, – говорю тихо, сдерживаясь. – Прописка временная. Документ, формальность. Это не значит, что ты здесь жить должна постоянно. Мы тебе помогли, а ты пользуешься.
– Я не пользуюсь! – Она повысила голос, что для нее было редкостью. – Я плачу за коммуналку, покупаю свою еду, убираю за собой! Я никого не трогаю! А вы теперь меня выгнать хотите, да?
– Никто тебя не выгоняет, – устало сказала я. – Просто пойми, нам тяжело. Виктор вообще дома не бывает теперь, на работе пропадает. Я одна тут торчу, как в чужой квартире. Ты взрослая девочка, должна понимать.
Настя замолчала, посидела, потом встала.
– Понимаю, – сухо ответила она. – Буду искать активнее.
И вышла из кухни. С того дня атмосфера стала еще напряженнее. Мы с Настей почти не разговаривали. Она здоровалась, прощалась, но больше ничего. Виктор вообще с ней не общался, делал вид, что ее нет.
Декабрь был кошмарным. Новый год на носу, а настроения никакого. Обычно мы с Виктором елку наряжали в гостиной, готовили праздничный стол. А тут даже думать об этом не хотелось. Елку поставили на кухне, маленькую, искусственную. В гостиной ведь Настя, ее территория теперь.
Под Новый год Настя уехала в Самару, к родителям. Виктор облегченно вздохнул.
– Хоть праздник нормально встретим, – сказал он.
Мы встретили Новый год на кухне, вдвоем. Выпили шампанского, посмотрели телевизор на маленьком экране, который обычно только для фона включали. В полночь Виктор обнял меня и сказал:
– Ленка, в новом году надо все решить. Нельзя так дальше жить. Выписывай ее. Через суд, если надо.
– Через суд? – ужаснулась я. – Витя, она же племянница. Людмила не простит. Родня вся от нас отвернется.
– А нам что, всю жизнь мучиться? – спросил он жестко. – Лена, посмотри на себя. Ты исхудала, нервная стала. Я на работе ночую почти, лишь бы домой не идти. Это же ненормально! Это наша квартира, мы должны тут хозяевами быть!
Он был прав. Конечно, был прав. Но страшно было. Суд, скандал, разрыв с родней. Людмила ведь не поймет, скажет, что мы жестокие, бессердечные. А я не хотела быть плохой в глазах семьи.
В январе Настя вернулась. И привезла новость.
– Тетя Лена, дядя Витя, – объявила она за ужином, к которому мы собрались все вместе впервые за месяцы. – Я хочу вас предупредить заранее. Артем… он переезжает из общежития. Снимать жилье дорого, и я подумала, может, он поживет тут немного? Временно, конечно. Мы с ним серьезные отношения, планируем пожениться после института. Он хороший человек, работящий, вам не помешает.
Я чашку уронила. Хорошо, что пустая была. Виктор побелел, потом покраснел.
– Что?! – выдохнул он. – Ты собираешься привести сюда парня жить?!
– Не жить, – поправила Настя спокойно. – Пожить временно. Ну, может, пару месяцев. Пока он с жильем не определится. Он прописан в общежитии, там жить невозможно, соседи пьют, шумят. А у меня тут и так одна комната, вернее, гостиная. Мы никому мешать не будем.
– Настя, – проговорила я, чувствуя, что теряю контроль над ситуацией. – Это невозможно. Мы тебе разрешили пожить, помогли с пропиской. Но чтобы еще кто-то тут жил, нет. Это уже слишком.
– Но почему? – она искренне не понимала или делала вид. – Квартира большая, трехкомнатная. Вы в спальне, мы с Артемом в гостиной. Кухня и санузел общие. Все уместимся. И Артем готов платить за коммуналку, будет свою долю вносить.
Виктор встал, кулаки сжал.
– Нет! – рявкнул он так, что я вздрогнула. – Категорически нет! Это наша квартира, и никакой Артем тут жить не будет! И ты, Настя, начинай собираться! Я тебе даю месяц на поиски жилья. И чтобы в феврале ты съехала! Все, хватит нас использовать!
Настя посмотрела на него холодно, совсем не как прежде, когда была вежливой и благодарной.
– Дядя Витя, вы не имеете права меня выгонять. Я здесь прописана официально, по закону. Временная регистрация действует до августа. И выписать меня вы можете только через суд, если докажете, что я нарушаю правила проживания или не плачу за коммуналку. А я плачу, и правила не нарушаю. Так что до августа я отсюда никуда не денусь. А Артем приедет послезавтра. Если вы против, можете в полицию обратиться, но я сомневаюсь, что они что-то сделают.
И ушла в гостиную, закрыла дверь. Мы с Виктором сидели на кухне, ошарашенные. Она нас шантажировала. Открыто, цинично. Знала свои права, знала, что мы ничего не сможем сделать быстро.
– Я же говорил, – тихо произнес Виктор, глядя в стену. – Говорил, не прописывай. Теперь на шее сидит, и парня своего приводит. Что дальше? Свадьбу тут играть будут? Детей рожать?
Я молчала. Внутри все клокотало: злость, обида, бессилие. Как так вышло? Как мы, хозяева, оказались в такой ситуации?
На следующий день я позвонила Людмиле. Рассказала все как есть. Сестра слушала, вздыхала.
– Ленка, я не знаю что сказать, – призналась она. – Настя со мной вообще не советуется, я в курсе только то, что она сама расскажет. Про Артема слышу впервые. Но ты пойми, она взрослая уже, девятнадцать лет. Я ей указывать не могу. Поговорю, конечно, но не думаю, что она послушает.
– Людмил, она нас шантажирует! – не выдержала я. – Говорит, что прописана, и выгнать мы ее не можем! И парня приводит жить, не спрашивая!
– Через суд выписывай, – посоветовала сестра. – Если совсем невмоготу. Я не в обиде буду, понимаю.
Но я знала, что это неправда. Обидится. Еще как обидится. И весь род будет говорить: вот, Ленка племянницу выгнала, жадная, бессердечная.
Артем приехал через три дня. Высокий, худой, с рюкзаком и двумя большими сумками. Настя встретила его в прихожей, они прошли в гостиную. Я стояла на кухне, слушала, как они смеются, разговаривают. Виктор пришел вечером, увидел чужую обувь в прихожей, мужскую куртку на вешалке, и лицо у него стало каменным.
– Все, – сказал он мне на кухне, тихо, но жестко. – Завтра иду к юристу. Подаю в суд на выселение. Пусть хоть всю родня проклинает, мне все равно. Я в своем доме хозяином быть хочу.
И он пошел. Виктор, который всегда был мягким, покладистым, пошел к юристу. Тот объяснил, что выписать Настю можно, но процесс долгий. Надо доказать, что она нарушает условия проживания, что собственникам создаются невыносимые условия. Артема же вообще выселить проще, он не прописан, проживает незаконно. Можно участкового вызвать, составить протокол.
Виктор вернулся с горящими глазами.
– Завтра вызываю участкового, – объявил он. – Пусть Артема выгонят. А на Настю заявление в суд подам.
Я не спорила. Сил не было. Устала от всего этого. От напряжения, от чувства вины, от того, что в собственном доме не могу спокойно жить.
Участковый пришел на следующий день. Мужчина лет пятидесяти, усталый, равнодушный. Выслушал нас, прошел в гостиную, поговорил с Настей и Артемом. Через десять минут вышел.
– Молодой человек говорит, что гостит у девушки пару дней, – сказал он. – Никакого постоянного проживания. Если он не прописан и не платит за коммуналку, формально нарушения нет, если это кратковременное пребывание. Вот если больше недели, тогда другое дело. Приглашайте меня через неделю, если он не съедет, составим протокол.
И ушел. Виктор чуть не взорвался.
– Пару дней?! Да у него там вещи на полгода!
Но что мы могли сделать? Ждать неделю. И вот мы ждали. Артем не уходил. Он жил в гостиной с Настей, спал на диване с ней, готовил еду на нашей кухне, пользовался нашим душем. По утрам он уходил на учебу раньше всех, по вечерам возвращался. Иногда приносил продукты, ставил в холодильник. Здоровался вежливо, но отстраненно. Как будто мы были соседями по коммуналке, а не хозяевами квартиры.
Через неделю мы снова вызвали участкового. Тот пришел, составил протокол о незаконном проживании. Артему выписали предупреждение: освободить жилплощадь в течение трех дней, иначе штраф.
Артем съехал. В тот же день собрал вещи и ушел. Настя проводила его, вернулась с красными глазами.
– Довольны? – бросила она нам на кухне. – Человека выгнали. Теперь он в общаге жить будет, в кошмарных условиях.
– Мы его не выгоняли, – твердо ответил Виктор. – Он здесь незаконно находился. Это наша квартира, и мы решаем, кто тут живет.
– Ваша квартира, – усмехнулась Настя. – А я тут кто? Тоже жить не имею права?
– Имеешь, – сказал Виктор. – До августа. Потом регистрация кончается, и ты съезжаешь. И я не продлю, слышишь? Ни за что не продлю.
Настя пожала плечами и ушла в гостиную. А мы остались на кухне, и впервые за месяцы почувствовали что-то похожее на облегчение. Артема нет, это уже победа. Маленькая, но победа.
Но радовались мы рано.
Через три недели Настя объявила, что Артем опять переедет. Говорит, условия в общежитии невыносимые, его там обворовали, вещи пропали. И она уже подала документы на его прописку. К себе, по этому адресу.
– Как прописку?! – взвилась я. – Ты не имеешь права кого-то прописывать! Это не твоя квартира!
– Имею, – спокойно ответила Настя. – Я здесь зарегистрирована, могу регистрировать членов семьи. Артем мой жених, мы собираемся пожениться. Это законно. Я уже проконсультировалась с юристом.
Виктор схватил телефон, позвонил нашему юристу. Тот подтвердил: да, действительно, если человек прописан, даже временно, он имеет право регистрировать членов семьи, в том числе супругов или близких родственников. Собственник может оспорить это в суде, но процесс не быстрый.
– Подавайте иск на выселение Насти сейчас, – посоветовал юрист. – И отдельно на запрет регистрации Артема. Но это займет месяцы. Суды идут медленно.
Виктор подал иск. В конце февраля мы официально стали истцами в суде против нашей племянницы. Людмила, узнав об этом, перестала со мной общаться. Бросила трубку, когда я позвонила объяснить. Другие родственники тоже отвернулись. Виктора на работе жалели: какая неприятность, говорили, жилищный вопрос всегда портит отношения.
Артем въехал обратно в начале марта. С чемоданами, коробками. Настя его встречала, они вместе таскали вещи в гостиную. Я сидела на кухне, смотрела в окно и чувствовала, что все, проиграли. Они выиграли. Молодые, наглые, юридически подкованные. А мы, старики, остались с носом.
С тех пор прошло уже несколько месяцев. Артема так и не прописали, суд идет. Наш иск на выселение Насти тоже рассматривается, предварительное слушание назначено на июль. Юрист говорит, шансы есть, но не стопроцентные. Надо доказывать, что Настя создает невыносимые условия для проживания собственников. Собираем доказательства: показания соседей, квитанции за коммуналку, фиксируем шум, нарушения.
А жизнь идет. Мы с Виктором живем в своей спальне, как жильцы. На кухне проводим вечера, потому что в гостиной Настя с Артемом. Они готовят свой ужин, когда мы уже поели и ушли. Встречаемся редко, здороваемся сухо. Настя больше не извиняется, не оправдывается. Она знает свои права и пользуется ими.
Недавно они купили новый телевизор, большой, повесили в гостиной на стену. Наш старый сняли, отнесли на балкон. Виктор увидел, промолчал. Я тоже. Смысл спорить? Все равно они делают что хотят.
Сегодня вечером мы снова сидели на кухне. Я мыла посуду, Виктор смотрел в окно. И я поняла, что мы устали. Устали бороться, устали злиться. Просто устали.
– Витя, – позвала я тихо. – А может, нам самим съехать? Продать квартиру, купить маленькую, однокомнатную. Пусть им эта остается.
Он посмотрел на меня долгим взглядом.
– Это ж мы получается свое отдаем, – медленно проговорил он. – Сами себя выселяем. Из своей квартиры, которую двадцать лет назад купили, ремонт делали, обживали.
– Но у нас здесь жизни нет, – горько улыбнулась я. – Мы гости, Витя. В своем же доме гости. Может, проще уйти, начать заново где-то, где никого нет?
Он задумался, потом кивнул.
– Проще, наверное. Но обидно. Очень обидно.
Из гостиной раздался смех Насти, потом голос Артема, они что-то обсуждали, смотрели на большом экране очередной сериал. Молодые, довольные, устроившиеся. В нашей квартире, которая теперь уже не совсем наша.
Мы сидели молча, пили остывший чай. За окном смеркалось. Где-то во дворе играли дети, слышались их голоса. Жизнь шла своим чередом, а у нас все остановилось в этой квартире, в этом безвыходном положении.
– Лен, – вдруг сказал Виктор, – а помнишь, как мы тут, на этой же кухне, решали, пускать ее или нет? Год с лишним назад.
– Помню, – кивнула я, чувствуя, как к горлу подступает комок.
– Надо было слушать меня тогда, – тихо добавил он, без упрека, просто констатируя факт. – Не прописывать. Отказать сразу.
– Надо было, – согласилась я.
Мы замолчали. В коридоре раздались шаги, открылась дверь гостиной. Настя вышла, прошла мимо кухни к ванной, бросила на ходу:
– Добрый вечер.
Мы ответили, она скрылась в ванной. Послышался шум воды. Виктор посмотрел на меня, и в его глазах я прочла ту же усталость, то же смирение.
– Может, и правда съедем, – повторил он раздумчиво. – Пусть забирают. Все равно уже не наше тут ничего.
Я хотела ответить, но в этот момент дверь гостиной снова открылась, и вышел Артем. Он прошел на кухню, открыл холодильник, достал сок, налил себе в стакан. Мы с Виктором сидели, наблюдали. Он выпил, сполоснул стакан, поставил сушиться.
– Спокойной ночи, – бросил он нам и ушел обратно.
Мы проводили его взглядом. Потом посмотрели друг на друга. И я вдруг почувствовала, что нет сил даже плакать. Просто пустота внутри. Пустота и осознание того, что дом, который был нашей крепостью столько лет, стал чужим. И мы в нем теперь лишние.
– Завтра поговорю с риелтором, – тихо сказал Виктор. – Узнаю, сколько наша квартира стоит. Может, правда продать. И купить что-то маленькое, но свое. Совсем свое, без прописанных племянниц и их женихов.
– Хорошо, – кивнула я, чувствуя, как что-то внутри окончательно ломается.
Мы еще посидели немного, допили чай. Потом встали, убрали посуду и пошли к себе в спальню. По дороге прошли мимо закрытой двери гостиной, за которой слышались голоса Насти и Артема. Наша бывшая гостиная. Наш бывший дом.
В спальне Виктор лег на кровать, я села рядом. Включила ночник, взяла книгу, но читать не могла. Буквы расплывались перед глазами.
– Знаешь, – вдруг сказал Виктор в полутьме, – я все думаю, где мы ошиблись. Ведь хотели как лучше. Помочь хотели.
– Ошиблись в том, что поверили, – ответила я тихо. – Что поверили в благодарность, в порядочность, в то, что люди отвечают тем же. Даже родственники.
– Глупые мы, – вздохнул он. – Наивные. В нашем возрасте уже надо было понимать.
– Надо было, – эхом отозвалась я.
Мы легли, выключили свет. В темноте было слышно, как за стеной в гостиной смеются Настя с Артемом, как работает телевизор, как они живут своей жизнью. Без оглядки на нас, без благодарности, без стыда.
А мы лежали в своей спальне, в своей квартире, и чувствовали себя чужими. Гостями, которых забыли попросить уйти.
И я подумала тогда, в темноте, что самое страшное в этой истории не то, что мы потеряли контроль над квартирой. Самое страшное, что мы потеряли веру. Веру в то, что доброта возвращается, что помощь не обернется против тебя, что родные люди не предадут. Эта вера ушла, и на ее месте осталась только горечь и усталость.
Виктор заснул первым, дыхание его стало ровным. А я еще долго лежала с открытыми глазами, слушала звуки из гостиной и думала о том, что завтра проснемся, и все повторится снова. И послезавтра. И каждый день, пока не закончится суд или пока мы сами не уйдем из этого дома, который перестал быть домом.
За окном выл ветер, хлопала незакрытая где-то форточка. Март подходил к концу, скоро весна. Но в нашей квартире весны не чувствовалось. Была только зима, холодная и долгая, и не было видно ее конца.
Я закрыла глаза и попыталась заснуть, гоня прочь мысли о том, что ждет нас дальше. Но мысли возвращались, крутились в голове, не давали покоя. И под утро, когда я наконец провалилась в тревожный сон, мне снился наш дом, каким он был раньше. Светлый, просторный, наполненный нашими голосами и смехом. Наш. Только наш.
Но это был всего лишь сон. А реальность была совсем другой.