Дождь бил в окно так, словно хотел разбить стекло и смыть эту душащую тишину. Алиса смотрела на капли, ползущие по темному стеклу, отражавшему бледное пятно ее лица.
— Ты уверена, что хочешь надеть это? — голос Артема прозвучал с дивана, негромкий, но прорезавший тишину, как лезвие. — На Кате было похожее платье. Только синее. И сидело на ней… иначе.
Она не повернулась. Пальцы на замке платья замерли, холодная молния упиралась в позвоночник. «На Кате». Эти два слова висели в воздухе их новой, с иголочки, квартиры в центре Петербурга, как постоянный, невысказанный рефрен. Катя. Бывшая. Идеал.
— Синее тебе бы не пошло, — продолжил он, и Алиса услышала, как скрипит кожей его новое кресло-шале. Он всегда делал такие паузы, давая яду сравнения впитаться. — У тебя другой тип кожи. Более… простой.
Вот оно, слово. «Простой». Оно относилось не только к коже. Оно касалось ее работы (преподаватель в университете, а не арт-директор, как Катя), ее семьи (учительница и инженер из Череповца, а не профессора из академической интеллигенции Петербурга, как родители Кати), ее манеры смеяться (громко, «как на вокзале», по его выражению).
Алиса медленно довела замок до конца. Платье было черным, простым. Она купила его на свою зарплату. Артем подарил ей много вещей — дорогих, с бирками престижных бутиков. Но надевая их, она чувствовала себя манекеном, на котором он примерял образ идеальной спутницы. Образ, срисованный с кого-то другого.
Они должны были ехать на ужин к его родителям. Это был ее третий визит, и каждый предыдущий оставлял ощущение сдачи сложного, заведомо провального экзамена.
Артем не был злодеем. Он был продуктом своей среды и своих страхов. Он вырос в безупречной, холодноватой семье на Петроградской, где ценились связи, репутация и правильный лоск. Его мать, Ирина Витальевна, до сих пор звонила Кате по праздникам. Отец, Дмитрий Сергеевич, вел беседы о вещах, в которых Алиса не могла поддержать разговор — о тонкостях аукционных продаж, о специфике реставрации фасадов особняков. Их квартира на набережной была музеем безупречного вкуса, где Алиса боялась пошевелиться, чтобы не нарушить композицию.
Артем боялся разочаровать их. Боялся сделать «неправильный» выбор, поставить под удар тщательно выстроенную картину своей жизни. Алиса с ее провинциальной прямотой, с ее искренностью, которая граничила для них с наивностью, была этим «неправильным» выбором. И он, вместо того чтобы защищать свой выбор, пытался ее… подогнать. Отшлифовать. Сделать более похожей на ту, которую они бы одобрили.
Она влюбилась в другого Артема. Того, что приезжал к ней на съемную квартиру у метро «Проспект Просвещения», привозил горячий чай в термосе, и они часами гуляли по заснеженному парку, и он слушал ее истории о студентах, смеялся ее смехом, целовал ее шею под мокрыми от снега волосами. Того Артема теперь будто подменили.
— Готова? — спросил он, уже стоя в дверях. В его пальто, в его идеально уложенных волосах, в его взгляде, скользнувшем по ней с беглой критической оценкой, не было и тени того парня из парка.
Ужин был пыткой. Дождь за окном сменился мокрым снегом, он хлопьями прилипал к темным окнам, за которыми плыли огни набережной.
— Алиса, милая, вы так и остаетесь преподавать? — спросила Ирина Витальевна, аккуратно отделяя мясо от кости. — Артем говорил, у вас там какие-то проблемы с финансированием кафедры?
— Не то, чтобы проблемы… — начала Алиса.
— В «Арт-консалте» Кати, между прочим, есть программа поддержки молодых специалистов в сфере культуры, — вставил Дмитрий Сергеевич, не глядя на нее. — Очень перспективная. Может, стоит подумать о смене поля деятельности? Для женщины важно быть… причастной к динамичным процессам.
«Как Катя», — мысленно закончила за него Алиса. Она почувствовала, как Артем под столом мягко наступил ей на ногу. Сигнал: «Не спорь. Улыбайся».
— Спасибо, я подумаю, — выдавила она.
— А ваши родители как, все в Череповце? — продолжала Ирина Витальевна с сочувствующей улыбкой, которая была хуже открытой насмешки. — Завод, кажется, переживает не лучшие времена. Страшно подумать.
«Мой отец проектирует системы безопасности для этого завода. Он спасает жизни. А твой отец спасает фасады», — яростно подумала Алиса, но сказала только: «Да, они там. Все хорошо».
Артем взял ее руку под столом. Его ладонь была сухой и холодной. Не утешение, а попытка взять под контроль.
По дороге домой, в тишине салона дорогой машины, он взорвался.
— Зачем ты рассказывала про эту дурацкую поездку твоей матери в Финляндию за шубами? Это звучало так… мелкобуржуазно. И зачем ты перебивала отца, когда он говорил о Шагале?
— Я не перебивала! Я задала вопрос! — голос Алисы дрогнул от несправедливости.
— Ты задала его невпопад. И тон был не тот. У Кати…
— Хватит! — крикнула она так неожиданно громко, что даже он вздрогнул. — Хватит говорить о Кате! Я не она! Я никогда ей не буду! Моя мама ездила в Финляндию за шубой, потому что это была мечта всей ее жизни, которую она копила на учительскую зарплату! И мой отец не коллекционирует антиквариат, он коллекционирует модели тепловозов! И это нормально! Мы нормальные!
Она задыхалась, глядя на его профиль, освещенный неоновыми огнями Невского. Он сжал руль так, что костяшки пальцев побелели.
— Никто и не говорит, что это ненормально, — холодно ответил он. — Но есть контекст. Есть окружение. Ты хочешь быть частью моей жизни? Значит, должна учиться в ней существовать. А не ломать всё своим… простодушием.
Он произнес это слово беззлобно, даже устало. И от этого стало еще больнее. Она отвернулась к окну, чтобы он не увидел слез. Питер проплывал мимо — величественный, прекрасный, чужой. Он, как и Артем, требовал от нее соответствия, а она чувствовала себя тенью, пытающейся встать в чужие контуры.
Наступила зима. Холод сковал город, но внутри их квартиры было еще холоднее. Конфликты стали тоньше, ядовитее. Он критиковал не прямо, а через воспоминания. «Вот Катя всегда знала, какое вино выбрать к пасте». «Родители Кати никогда не позволяли себе таких громких тостов за столом». Он начал «поправлять» ее манеру речи, делать замечания о друзьях, называя их «недалекими».
Алиса сжалась. Она старалась. Записалась на курсы этикета, прочла тонны книг по искусству, чтобы блеснуть знаниями перед его отцом, пыталась смеяться тише, говорить медленнее. Она растворялась, как кусочек сахара в холодном чае — незаметно и безвозвратно. Ей снились сны, где она бродила по огромной квартире-музею в поисках выхода, а все двери были нарисованы на стенах.
Неожиданный поворот случился в феврале. Умерла бабушка Алисы, в Череповце. Она была ей как вторая мать. Алиса, убитая горем, купила билет на первую электричку.
— Ты серьезно? — удивился Артем. — Завтра же презентация моего проекта. Я рассчитывал, что ты будешь там. Это важно для моих родителей, они приведут инвесторов.
— Моя бабушка умерла, — сказала она тупо, не веря, что это нужно объяснять.
— Я понимаю, но ты даже не была с ней близка в последние годы. Можно отправить денег на достойные похороны. Приедешь через пару дней.
В тот момент она посмотрела на него — красивого, успешного, правильного — и не увидела ничего, кроме безупречно отшлифованной пустоты. Где-то под слоями его амбиций, страха и вечного сравнения должен был быть тот человек из снежного парка. Но он, казалось, умер раньше бабушки.
— Я уезжаю, — сказала она просто.
В Череповце, в тесной, пахнущей пирогами и старыми книгами квартире, среди теплых, безусловно любящих ее людей, Алиса почувствовала, как что-то внутри нее, долго сжатое в тугой комок, начало медленно расправляться. Она плакала на плече у матери, и та, не спрашивая ни о чем, гладила ее по голове: «Всё, родная, всё выплачешь». Отец молча ставил перед ней ее любимое варенье. Здесь ее не оценивали. Здесь ее просто любили.
Она пробыла там неделю. Артем звонил раз в день, коротко, деловито: «Как дела? Когда вернешься? Тут без тебя неудобно получилось с презентацией».
В последний вечер, разбирая бабушкины вещи, она нашла старый дневник. На первой странице корявым, детским почерком было написано: «Не позволяй никому делать тебя фоном для своей картины. Ты — отдельное полотно. Может, не такое пафосное, но свое».
Бабушка, простая учительница русского языка, написала это в шестнадцать лет. Алиса закрыла дневник и прижала его к груди. Ответ, который она искала, пришел не из будущего, а из прошлого, из самого сердца ее «простой» семьи.
Она вернулась в Петербург другим человеком. Тишина в квартире встретила ее как старый знакомый. Артем был на работе. Она начала, не спеша собирать вещи. Не те, что он дарил, а свои — немногочисленные, скромные. Книги, старый плюшевый медведь, кружка, подаренная подругой, фотографии семьи.
Он застал ее за этим.
— Что это? — спросил он, замерши в дверях. В его голосе было больше раздражения, чем тревоги.
— Я уезжаю, Артем.
— Опять? К родителям? Хватит истерик, Алиса.
— Это не истерика. Это решение. Я ухожу от тебя.
Он усмехнулся, не веря услышанному. — Из-за чего? Из-за того, что я хотел, чтобы ты стала лучше?
— Нет. Из-за того, что ты никогда не видел меня. Ты видел грубый эскиз, который нужно исправить, чтобы он напоминал тебе другую картину. Твою бывшую. Твои идеалы. Я устала быть черновиком.
— Не неси чушь, — его голос зазвенел. — Я все для тебя сделал! Выдернул из той… среды! Дал возможности! А ты не хочешь даже немного постараться, чтобы соответствовать!
«Соответствовать». Ключевое слово.
— Я не хочу соответствовать, — тихо сказала Алиса. — Я хочу быть. И меня любят. Там, откуда я родом. И я сама себя люблю. Больше, чем здесь, с тобой.
Он молчал, и впервые она увидела в его глазах не раздражение, а растерянность. Он терял контроль. И понял, что теряет ее.
— И что ты будешь делать? — спросил он с ледяной насмешкой. — Вернешься в свой Череповец? Будешь учить детей за копейки? Это твой предел?
Алиса взглянула на него — красивого, потерянного мальчика, вечно сидящего за партой перед строгими родителями-экзаменаторами. Ей вдруг стало его жаль. Но это была жалость на расстоянии.
— Да, — ответила она просто. — Это мой предел. Мой выбор. Мой уровень. И это честно.
Она застегнула сумку. Звук замка прозвучал громко, как щелчок. Кульминация. Точка наивысшего напряжения лопнула, не взрывом, а тихим, окончательным шипением.
— Алиса… — он сделал шаг вперед, и в его голосе прорвалась нотка того, старого Артема. Ранимого, неуверенного. — Давай поговорим. Я… может, я был слишком резок.
Она остановилась у порога, обернулась. Видела его — не идеального, не победителя, а испуганного человека, который только что осознал цену своим страхам. Но это был его путь. Не её.
— Прощай, Артем.
Она вышла на улицу. Был вечер. Питер встретил ее колючим ветром с Невы, запахом снега, бензина и жареных каштанов. Он был таким же холодным и величественным. Но теперь он был просто городом. Фоном не для чужой, а для ее собственной жизни, которую ей предстояло написать заново.
Она пошла по мокрому тротуару, чувствуя, как тяжелая сумка оттягивает плечо. Это был вес не вещей, а возвращенной себе самой. Впереди была вокзальная толчея, ночь в поезде, утро в родном городе. Неопределенность. Свобода.
Она не улыбалась. Но внутри, в той самой глубине, которую так старательно пытались загладить, выровнять, перекрасить, росло чувство, похожее на первый вдох после долгого удушья. Оно было горьким, болезненным и бесконечно правдивым.
Ключевой вопрос истории — сможет ли Алиса вырваться из тени бывшей и давления семьи любимого, чтобы обрести себя — получил ответ. Да. Ценой потери иллюзий и комфорта. Но с собой она уносила главное: свое не пафосное, отдельное полотно, на котором только ей предстояло рисовать дальше.
Рекомендую к прочтению:
Благодарю за прочтение и добрые комментарии!