Тридцать первое декабря в семье Смирновых всегда пахло не хвоей и мандаринами, а вареной морковью, хлоркой и назревающим скандалом. Алексей ввалился в прихожую, сгибаясь под тяжестью четырех огромных пакетов. Пакеты врезались в пальцы, пластиковые ручки растянулись до предела.
— Леша, ну где ты ходишь?! — голос жены, Наташи, донесся из кухни. — Мама уже три раза звонила! Ты купил тот горошек, «мозговых сортов»?
Алексей с грохотом опустил пакеты. Внутри что-то звякнуло. Он выпрямился, чувствуя, как хрустнула поясница. Пятнадцать лет подряд он играл в эту игру, правила которой придумал не он.
В квартире было жарко. На плите кипели овощи, в духовке запекалось мясо, которое нужно было везти к теще, Тамаре Ивановне.
— Наташ, там пробки девять баллов, — устало сказал он. — Я купил всё по списку. И горошек, и майонез, и икру эту красную.
Наташа выбежала в коридор. Она выглядела измотанной: волосы растрепаны, на лице — выражение мученической решимости.
— Ты стол-книжку из гаража забрал? — вместо приветствия спросила она.
— Нет.
Наташа замерла.
— В смысле — нет? Леша, ты издеваешься? Куда мы посадим гостей? На пол? Мама сказала четко: нужен твой стол-книжка!
Алексей прислонился спиной к стене и закрыл глаза.
Сценарий был неизменным. Он носится как ужаленный. Вечером везет кастрюли и жену к Тамаре Ивановне. Там Алексей превращается в безмолвную прислугу. «Лешенька, принеси», «Лешенька, подай». А в два часа ночи — развоз пьяных гостей по всему городу.
Он не пил ни капли пятнадцать лет подряд. Он был водителем, грузчиком и козлом отпущения.
— Леша! Ты сейчас же едешь в гараж! Мама в истерике!
В кармане завибрировал телефон. Звонила она. Тамара Ивановна.
Алексей достал трубку. И вдруг почувствовал, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, лопнула тугая пружина. Просто дзынь — и всё.
Он сбросил звонок.
— Ты чего делаешь? — ахнула Наташа. — Ты сбросил маму?
— Я не поеду в гараж, — тихо сказал Алексей. — И в магазин я больше не пойду. И к маме мы не поедем.
Наташа смотрела на него так, словно у него выросла вторая голова.
— Ты пьяный?
— Я трезвый. Я просто устал. Я хочу, Наташа, хотя бы один раз встретить Новый год как человек. Поесть салат, выпить шампанского и лечь спать с женой в обнимку. А не развозить пьяную тетю Валю.
— Это семья! — закричала Наташа. — Ради близких надо чем-то жертвовать!
— Почему жертвую всегда только я? Почему твоя мама ни разу за пятнадцать лет не сказала мне «спасибо»?
Телефон зазвонил снова. Наташа схватила его.
— Да, мам! Он... он отказывается. Дай ему трубку? На. Объяснись сам.
Алексей взял телефон. Из динамика несся крик:
— ...неблагодарный эгоист! Ты хочешь опозорить нас? Если не привезешь стол, ноги твоей в моем доме не будет!
Алексей глубоко вздохнул.
— Тамара Ивановна, — сказал он громко. — Гостей не будет. Передайте там всем — пусть ищут другую дуру для готовки и другого дурака для развоза. Банкет отменяется!
И нажал «Выключить телефон».
В кухне повисла тишина, пропитанная запахом лука и безысходности.
— Ты... — прошептала Наташа. — Ты разрушил Новый год! Ты разрушил всё!
— Я попытался нас спасти.
— Спасти?! Ты эгоист! Я не останусь здесь! Я не буду встречать праздник с предателем!
Она метнулась в комнату. Через десять минут вылетела с сумкой.
— Я уезжаю к маме! Одна! На такси! А ты сиди тут и гний в своем одиночестве!
Дверь хлопнула.
Он остался один.
Алексей выключил газ под кастрюлей. Слил воду.
«Ну что ж. Бунт на корабле состоялся. Капитана высадили на необитаемый остров».
Он разобрал пакеты. Достал банку икры. Достал хороший кусок говядины. Включил телевизор.
Он пожарил себе стейк — с кровью, с розмарином. Тамара Ивановна такое мясо называла «сырым ядом». Он нарезал тазик оливье — настоящего, с колбасой.
Квартира наполнилась запахом уюта.
В одиннадцать вечера он накрыл стол в зале. Две тарелки. Два бокала. Зачем второй? Привычка? Или надежда?
«За свободу», — мысленно произнес он.
Но свобода оказалась с привкусом горечи. Он жалел Наташу. Она ведь тоже заложница.
В 23:15 в дверь позвонили.
Алексей пошел открывать.
На площадке стояла Наташа. Тушь потекла, шапка набок, в руках — помятая коробка с пиццей.
— Наташа?
— Я дура, Леш, — сказала она, шмыгнув носом. — Я полная, клиническая дура.
Она прошла в квартиру, не разуваясь.
— Я приехала туда... А там дым коромыслом. Мама увидела меня и первое, что сказала: «А где стол? И где продукты? Ты что, с пустыми руками приперлась?»
Наташа всхлипнула.
— Я говорю: «У нас с Лешей разлад». А она: «Ну и дура. Могла бы сначала продукты привезти, а потом истерики закатывать».
Алексей усмехнулся. Тамара Ивановна была верна себе.
— И тут меня накрыло. Они же чужие люди, Леш. Им плевать на меня. Им нужен был водитель, повар и спонсор. А я там никто. Подай-принеси.
Она увидела накрытый стол, свечи. Глаза наполнились слезами.
— Я ушла. Мама кричала, что лишит наследства. А я купила пиццу. Подумала... вдруг ты меня не пустишь?
— Ты же сказала, что я дурак.
— Дурак, — согласилась Наташа, подходя к нему. — Дурак, что терпел это пятнадцать лет. Если бы ты раньше этот бунт устроил, мы бы давно счастливо жили.
Она уткнулась ему в грудь. Пахла она морозом, дешевой пиццей и домом.
— Прости меня. Я так боялась быть плохой дочерью, что стала плохой женой.
Алексей обнял ее.
— У нас есть оливье. Настоящий. С колбасой.
— А майонез? «Провансаль»?
— Самый вредный.
— Боже, какое счастье.
Они сели за стол. Пицца «Пепперони» отлично сочеталась с шампанским. Телефон Наташи разрывался от звонков, но она перевернула его экраном вниз.
— С Новым годом, бунтарь.
— С Новым годом, жена декабриста.
За окном грохотал салют, в далекой квартире бушевала Тамара Ивановна, а в маленькой кухне двое людей впервые чувствовали, что праздник — это не долг. Праздник — это когда те, кто любит друг друга, просто находятся рядом.
Зло было наказано отсутствием внимания. А добро доедало пиццу и было абсолютно счастливо.