— Мам, ты не представляешь, какой ремонт я затеял! — голос Димы звучал в телефоне восторженно. — Три комнаты, кухня-гостиная, два санузла. В центре, на Тверской!
— Димочка, я так за тебя рада! — щебетала в трубке Валентина Петровна. — Наконец-то устроился! А эта твоя Настя... ну, хоть что-то имеет?
— Да ты что, мам. Снимала комнатушку на окраине, когда мы познакомились. Я её, можно сказать, из нищеты вытащил.
Настя замерла у двери, сжав в руках пакет с продуктами. Её собственная квартира — уютная двушка в Марьино, купленная на деньги от продажи бабушкиной дачи и собственных накоплений — будто сжалась вокруг. Она тихо прикрыла дверь, чувствуя, как внутри всё холодеет.
— Дим, — выдохнула она, когда он положил трубку. — Ты полгода врёшь своей маме.
— Настюш, ну пойми... — он потёр переносицу. — Она всю жизнь мечтала, чтобы я чего-то добился. Московская квартира — это же её святой Грааль! А если скажу, что живу у жены...
— То есть я для неё квартирная аферистка?
— Не придумывай! — вспылил Дима. — Просто... просто не надо её расстраивать, ладно? Она в Воронеже, мы здесь. Какая разница?
Какая разница, думала Настя, глядя в окно на серый московский вечер. Какая разница, когда каждый телефонный звонок свекрови начинается с «Ну что, твой дворец готов?» и заканчивается ядовитым «А Настёна небось в твоих хоромах уже обустроилась».
Три месяца прошло как в тумане. Дима плёл всё более изощрённые байки про мраморные столешницы и дизайнерский ремонт. Настя молчала, проглатывая обиду. Она любила его — этого долговязого инженера с мягкой улыбкой и вечной неуверенностью в себе. Но любовь эта с каждым днём покрывалась трещинами, как старая штукатурка.
А потом грянул гром.
— Димочка, я еду! — объявила Валентина Петровна в четверг вечером. — Хочу своими глазами на твои апартаменты посмотреть! В субботу в восемь утра буду.
— Мам, не надо! У нас тут... строители... пыль...
— Ерунда! Я халат возьму ,ты же знаешь, что я ничего не боюсь. Три месяца уже терплю, хочу видеть!
Дима положил трубку белый как мел.
— Настя... мама едет.
— И что ты ей покажешь? — спросила Настя ледяным тоном. — Мою квартиру в Марьино? Мою кухню, где я каждый вечер готовлю? Мою гостиную, где мы с тобой смотрим кино?
— Я... я не знаю. Может, я ей на вокзале скажу...
— Три месяца молчал, а теперь «скажу». Замечательно, Дима. Просто замечательно.
Она ушла в спальню и закрыла дверь. Дима остался сидеть на диване, уткнувшись лицом в ладони. Он действительно не знал, что делать.
Суббота наступила слишком быстро. Дима ушёл на работу в семь утра — внезапно нашлась срочная проверка оборудования. Настя осталась одна, стараясь не думать о том, что вот-вот в дверь позвонит женщина, считающая её охотницей за чужим имуществом.
Звонок раздался ровно в восемь.
— Открывай, Настя, это я! — бодрый голос свекрови был слышен даже через дверь.
Настя открыла. На пороге стояла невысокая полная женщина в бордовом пуховике, с огромной сумкой и победным выражением лица.
— Ну здравствуй, — Валентина Петровна протиснулась внутрь, даже не дождавшись приглашения. Её взгляд быстро окинул прихожую. — Скромненько. Это что, коридорчик перед вашими царскими комнатами?
— Здравствуйте, Валентина Петровна, — сказала Настя, чувствуя, как напрягается каждый мускул. — Проходите.
— Где Димочка?
— На работе. Аварийный выезд.
— Как на работе? — возмутилась свекровь. — Я же предупреждала! Ну ничего, я и так всё посмотрю.
Она прошла в гостиную, и Настя увидела, как на её лице появляется недоумение.
— Это... это что? — Валентина Петровна указала на небольшую комнату с диваном, стеллажом с книгами и телевизором. — Где мраморные столешницы? Где три комнаты? Где ремонт?!
— Какой ремонт? — спокойно спросила Настя, хотя внутри всё дрожало. — Здесь давно всё готово.
— Так это что, вся квартира?! Двушка на окраине?! — голос свекрови повышался с каждым словом. — Димка мне про центр рассказывал! Про дизайнерский ремонт! Про огромную кухню!
— Димка много чего рассказывал, — Настя скрестила руки на груди. — Например, что я жила в комнатушке и ничего не имею.
— А ты что, имеешь? — Валентина Петровна презрительно оглядела квартиру. — Эту халупу? Зато на моего сына крючки закинула! Я так и знала, что ты квартирная аферистка! Устроилась, небось, за его счёт живёшь!
Что-то внутри Насти щёлкнуло. Три месяца унижений, три месяца молчания, три месяца проглоченных слёз — всё это разом рванулось наружу.
— За его счёт?! — её голос зазвенел. — ЗА ЕГО СЧЁТ?! Валентина Петровна, вы хоть знаете, чья это квартира?
— Димкина, конечно! Он мне сам...
— МОЯ! — выкрикнула Настя. — Моя квартира! Я её купила на свои деньги, на деньги от продажи бабушкиной дачи и на свои накопления! Я здесь живу пять лет! А ваш сын въехал сюда после свадьбы, потому что сам снимал комнату на Щёлковской!
Валентина Петровна опустилась на диван, раскрыв рот.
— Ты... что?
— Я работаю финансовым аналитиком, получаю сто двадцать тысяч в месяц, — Настя говорила быстро, будто боялась остановиться. — Я плачу за эту квартиру, я оплачиваю коммуналку, я покупаю продукты. Ваш Димочка отдаёт свои сорок тысяч на общие расходы, и я ему за это благодарна. Но это МОЯ квартира!
— Но он говорил... — пробормотала свекровь. — Он же сказал...
— Он соврал! — Настя почувствовала, как слёзы подступают к горлу, но не дала им пролиться. — Он боялся вам сказать правду! Боялся, что вы будете разочарованы! Что ваш сын живёт у жены, а не жена устроилась у него!
— Как он посмел... — лицо Валентины Петровны багровело. — Как он посмел меня обманывать?!
— А вы как посмели называть меня аферисткой?! — Настя шагнула вперёд. — Три месяца я слушала ваши намёки! «Настёна устроилась», «Настена в шоколаде», «Настёна на готовенькое приползла»! Я молчала, потому что любила вашего сына! Но знаете что? Хватит!
Она резко развернулась, подошла к окну, пытаясь успокоить дыхание. За окном шёл дождь, серый и безнадёжный.
— Я не знала, — тихо сказала Валентина Петровна. — Настя, я правда не знала...
— А надо было спросить! — Настя не обернулась. — Надо было хоть раз поговорить со мной нормально, не через призму Диминых фантазий! Но вам было проще верить в сказку про успешного сына и жену-приживалку!
Повисла тяжёлая тишина. Валентина Петровна сидела, теребя край пуховика, а Настя смотрела в окно, чувствуя, как внутри всё опустошается.
— Почему он солгал? — наконец спросила свекровь. — Почему не сказал правду?
— Потому что боялся показаться неудачником, — устало ответила Настя. — Потому что всю жизнь вы ждали от него великих свершений, а он обычный инженер с обычной зарплатой. Потому что проще было соврать, чем разочаровать вас.
— Я никогда... я не хотела... — Валентина Петровна всхлипнула.
Дверь открылась. На пороге стоял Дима, бледный и растерянный. Он увидел мать на диване, жену у окна — и всё понял.
— Настя... мам... — он беспомощно посмотрел на обеих.
— Ты! — Валентина Петровна вскочила. — Ты мне три месяца врал! Обманывал родную мать!
— Мам, я хотел...
— Хотел, чтобы я унижала твою жену?! — голос свекрови срывался. — Чтобы я считала её аферисткой?!
— Я не хотел вас расстраивать... — пробормотал Дима.
— Не хотел расстраивать? — Настя повернулась к нему, и в её глазах плясали огоньки гнева. — Ты сделал из меня идиотку, Дима. Три месяца я терпела унижения, потому что ты не смог сказать правду. Три месяца!
— Настя, прости... я исправлюсь...
— Знаешь что, Дима? — она подошла ближе, глядя ему прямо в глаза. — У тебя есть выбор. Прямо сейчас. Либо ты собираешь вещи и уходишь отсюда вместе с мамой. Либо ты выпроваживаешь маму и остаёшься здесь. Со мной. Но если остаёшься — больше никакой лжи. Никогда. Ни мне, ни ей, никому.
— Настя, ты не можешь... — начала Валентина Петровна.
— Могу, — отрезала Настя. — Это моя квартира. Мой дом. И я больше не намерена быть здесь чужой.
Дима смотрел то на мать, то на жену. Его лицо выражало настоящую муку.
— Мам... — он сглотнул. — Мам, тебе надо ехать.
— Что? — Валентина Петровна уставилась на сына. — Димка, ты с ума сошёл?!
— Нет, мам. Я как раз пришёл в себя. — Он подошёл к матери, взял её за руки. — Прости, что обманывал. Прости, что подставил тебя. Но Настя — моя жена. И она права. Я сделал вам обеим больно из-за своей трусости. Мне надо это исправить.
— Так ты выбираешь её?! —в голосе Валентины Петровны звучала обида.
— Я выбираю честность, мам. И да, я выбираю Настю. Потому что она не заслужила всего этого дерьма.
Валентина Петровна схватила свою сумку, натянула пуховик.
— Хорошо. Очень хорошо. — Её губы дрожали. — Значит, я теперь никто.
— Мам, не надо... — Дима попытался удержать её.
— Отпусти! — она вырвала руку. — Мне надо подумать. Мне надо... переварить всё это.
Она вышла, громко хлопнув дверью. Дима остался стоять посреди комнаты, опустив руки.
— Я всё испортил, да? — тихо спросил он.
— Да, — так же тихо ответила Настя. — Всё.
Он подошёл к ней, осторожно, будто боялся спугнуть.
— Настя... я самый большой идиот на свете. Я хотел казаться успешным, хотел, чтобы мама гордилась... и забыл про тебя. Про то, что ты — самое дорогое, что у меня есть.
— Ты забыл, что я человек, — она посмотрела на него, и в её глазах стояли слёзы. — Что у меня есть чувства. Что мне больно слышать, как меня называют аферисткой.
— Прости меня. — Он взял её за руки. — Дай мне шанс всё исправить. Я позвоню маме, объясню. Скажу всем родственникам правду. Я...
— Дима, ты понимаешь, что доверие не возвращается по щелчку?
— Понимаю. — Он притянул её к себе, и она не сопротивлялась, уткнувшись лицом в его плечо. — Но я буду стараться. Каждый день. Обещаю.
Они стояли так, обнявшись, посреди гостиной. За окном продолжал лить дождь, смывая грязь с улиц. И Настя подумала, что, может быть, он смоет и эту ложь, и они начнут сначала. Уже честно.
— Если ещё раз соврёшь... — прошептала она в его плечо.
— Не совру. Клянусь.
— И с мамой тебе придётся разговаривать. По-настоящему.
— Поговорю. — Он погладил её по волосам. — Спасибо, что не выгнала.
— Ещё успею, — усмехнулась она сквозь слёзы.
Вечером Дима действительно позвонил матери. Разговор был долгим, тяжёлым, с паузами и взаимными извинениями. Валентина Петровна плакала, Дима оправдывался, но постепенно лёд таял.
— Передай Насте, что я... — свекровь запнулась. — Что я прошу прощения. За всё.
— Передам, мам.
— И скажи, что я хочу узнать её заново. Настоящую, а не ту, которую ты выдумал.
— Скажу.
Когда он положил трубку, Настя сидела на диване, укутавшись в плед. Дима устроился рядом.
— Она просит прощения.
— Слышала, — кивнула Настя. — И что теперь?
— Теперь — живём. Честно. Без вранья.
Она взяла его за руку.
— Договорились.
И в этом тихом слове прозвучала надежда. Хрупкая, как первый лёд на весенней луже, но настоящая. А за окном дождь стихал, и сквозь тучи пробивался бледный вечерний свет.