Она двадцать пять лет не имела права купить сыр без разрешения. А теперь у неё было кашемировое пальто за пятьдесят тысяч и тарелки без золотых каёмочек.
И вот он позвонил.
Жила-была женщина по имени Надежда. Имя ей подходило, хотя в последние годы она предпочитала, чтобы её называли Надей, без лишнего официоза. Пятьдесят два года — возраст, когда уже можно позволить себе быть просто Надей, особенно когда жизнь наконец вошла в спокойное русло.
Она стояла на кухне своей новой, пусть и однокомнатной, квартиры и протирала тарелки. Тарелки были новые, белые, без дурацких золотых каёмочек, которые нельзя сунуть в микроволновку. Надя купила их неделю назад на распродаже и радовалась этой покупке как ребёнок. Никто не стоял над душой, не бубнил, что «куда нам столько, старые ещё не разбились» и «зачем тратить деньги на ерунду». Тишина в квартире стояла не пугающая, а какая-то ватная, уютная. Слышно было только, как гудит холодильник — тоже новый, купленный в кредит, зато вместительный.
Надя аккуратно составила стопку в шкафчик. Сегодняшний вечер она планировала провести идеально: запечь курицу с картошкой — целый противень, и никто не скажет, что это неэкономно, — включить сериал про турецкую любовь и просто лежать. Лежать по диагонали на диване. Это было её личное завоевание — право лежать по диагонали.
Телефон звякнул резко, противно.
Надя вздрогнула, чуть не уронив полотенце. Этот звук она поставила на «нежелательные» номера, но почему-то не заблокировала. На экране высветилось: «Валерий».
Сердце не то чтобы ёкнуло — оно словно провалилось куда-то в район желудка и там замерло холодным комком.
Два года. Два года тишины, если не считать пары сообщений о разделе гаража, которые писал его адвокат.
— Да, — сказала Надя, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Привет, Надежда, — голос Валерия звучал так, будто он звонил из соседней комнаты, а не из прошлого. Тот же самоуверенный баритон, с нотками претензии, даже когда он просто здоровался. — Не отвлекаю от важных государственных дел?
Надя села на табуретку. Ноги стали ватными.
— Говори, что хотел, Валера.
— Да вот, собственно, узнать хотел, как ты там. Жива-здорова? Слышал, квартиру купила. В ипотеку небось влезла на старости лет?
— У меня всё хорошо. Что тебе нужно?
— Какая ты стала... деловая. Жёсткая. А я, может, по-человечески звоню. У меня, Надя, новости не очень. Со здоровьем беда. Сердце барахлит. Давление скачет. Врачи говорят, покой нужен, уход. А я один как перст.
Надя молчала. В голове закрутились шестерёнки, поднимая со дна памяти ил, который она так старательно утрамбовывала эти два года.
— Я в больницу ложусь на обследование в четверг, — продолжал Валера, не дождавшись сочувствия. — Тут, в центре. Думал, может, увидимся перед этим? Есть разговор. Серьёзный. Не по телефону.
— О чём нам говорить, Валера? Мы всё обсудили в суде.
— О жизни, Надя. О жизни. Не чужие люди, двадцать пять лет всё-таки. Я же не денег прошу. Просто встретиться. Может, я прощения хочу попросить. Или ты думаешь, я совсем зверь?
«Прощения»... Это слово из уст Валеры звучало как название экзотического фрукта, который он никогда не пробовал, но видел на картинке.
— Я подумаю, — сказала Надя и нажала отбой.
Телефон полетел на стол. Руки тряслись. Она посмотрела на свои ладони — кожа сухая, надо бы кремом помазать. Но вместо этого она обхватила себя за плечи. Стало холодно. В квартире было плюс двадцать четыре, а её знобило.
Память — штука вредная. Она не спрашивает разрешения.
Картинки полезли сами собой.
***
Они стоят у кассы. Надя выкладывает продукты: молоко, хлеб, десяток яиц, кусок сыра, немного конфет «Коровка». Валера стоит рядом, внимательно изучая чек предыдущего покупателя, забытый на ленте.
— Ты зачем сыр взяла? — громко спрашивает он.
Люди в очереди оборачиваются.
— На бутерброды утром, Валер. Ты же любишь.
— Я люблю, когда деньги в кошельке есть. Ты на цену смотрела? Семьсот рублей килограмм! Это что, из золотого молока? Положи обратно. Возьми сырный продукт, он плавится лучше.
— Валера, не надо при людях, — шепчет Надя, чувствуя, как горят щёки.
— Я бюджет экономлю. Ты у нас транжира известная. Конфеты тоже убери. Сахар вреден.
Он выхватывает сыр и конфеты и швыряет их на полку с жвачками. Кассирша смотрит на Надю с жалостью. Надя хочет провалиться сквозь землю, но только покорно достаёт кошелёк.
***
Они клеят обои в коридоре. Валера сам выбирал — тёмно-коричневые, «практичные, не маркие». Наде хотелось светлые, но её мнение, как обычно, было «бабьим капризом».
— Ты криво держишь! — орёт Валера со стремянки. — У тебя глаза где? На затылке?
— Валер, я ровно держу, это стена кривая...
— Стена у неё кривая! Руки у тебя кривые! Всю жизнь всё криво делаешь. Подай тряпку! Быстрее! Ну что ты копаешься, как сонная муха? Бестолочь.
Он спускается, вырывает у неё полотно обоев. Клей капает на линолеум.
— Убирай давай, — брезгливо бросает он. — И не ной. Сама виновата.
День рождения.
Наде сорок пять. Гости сидят за столом. Надя наготовила: салаты, горячее, торт сама испекла. Она в новом платье, которое купила тайком с премии.
Валера встаёт с рюмкой. Все ждут тоста.
— Ну что, Надежда, — говорит он, оглядывая стол. — Поздравляю. Стареешь. Морщины вон уже не замажешь. Но ты не переживай, я тебя и такую терплю. Кто ж тебя ещё, кроме меня, выдержит с твоим-то характером? Так что давай, за моё терпение.
Гости неловко смеются. Подруга Люда опускает глаза в тарелку. Надя улыбается, чувствуя, как к горлу подступает ком, а платье вдруг кажется тесным и уродливым.
Надя встала, налила себе воды. Руки всё ещё дрожали.
— Не пойду, — сказала она вслух. — Не пойду, и всё.
Но червячок сомнения уже точил. «А вдруг правда болен?» «А вдруг правда что-то важное?» «Всё-таки отец моей дочери».
Дочь... Надо позвонить Лене.
Лена, её дочь, жила отдельно уже лет пять. Двадцать семь лет, умница, красавица, работает логистом. С мужем строит отношения мягко, на равных — не как Валера.
Надя набрала номер.
— Мам, привет! Ты чего такая запыхавшаяся? Бегала?
— Нет, Леночка. Тут... отец звонил.
Пауза. Лена громко вздохнула в трубку.
— И что этому... папе нужно?
— Говорит, болеет. В больницу ложится. Хочет встретиться.
— Денег просил?
— Говорит, нет. Поговорить хочет.
— Мам, не ходи. Это ловушка. Ты же знаешь его. Он сейчас начнёт давить на жалость, потом обвинять, а потом ты опять будешь неделю пить успокоительные. Помнишь, как ты после развода полгода в себя приходила?
— Помню, доча. Но вдруг там правда всё плохо? Совесть заест потом.
— Какая совесть, мам? У него совести нет, и у тебя по отношению к нему быть не должно. Он тебя изводил двадцать лет. Забыла, как он тебе шубу не дал купить, хотя деньги были, а сам себе новую резину на машину взял самую дорогую?
— Это мелочи, Лен...
— Это не мелочи. Это жизнь. Ладно, решай сама. Но если пойдёшь — бери с собой диктофон. И встречайся только в людном месте. В кафе каком-нибудь. Где цены повыше. Чтобы он сразу занервничал.
Надя усмехнулась. Лена знала болевые точки отца.
— Спасибо, родная. Я подумаю.
Надя думала два дня.
Перебирала вещи в шкафу, пересаживала цветы — хотя им это было не нужно, — тёрла и без того чистый пол. Внутри шла борьба. Одна часть её — та, прежняя, запуганная Надя — шептала: «Надо пойти. Нельзя бросать человека в беде. Что люди скажут?» Другая часть — новая, которая любила лежать по диагонали — кричала: «Не ходи! Заблокируй номер! Живи спокойно!»
В итоге победило любопытство, смешанное с желанием поставить точку. Жирную такую точку.
Она назначила встречу в кафе «Шоколадница» в торговом центре. Место людное, светлое, никаких тёмных углов.
Валера пришёл раньше.
Надя увидела его издалека. Он постарел. Осунулся, плечи опущены, лысина стала больше. На нём была та же куртка, что и два года назад, только потёртая на рукавах. Перед ним на столе ничего не стояло.
Экономит.
Надя подошла, глубоко вдохнув.
— Привет.
Валера поднял глаза. Взгляд был цепкий, оценивающий. Пробежался по её новому пальто — кашемир, бежевое, дорогое, — по сапогам, по лицу.
— Здравствуй, Надежда. Хорошо выглядишь. Шикуешь, я смотрю?
Надя села напротив, не расстёгивая пальто.
— Работаю, Валера. И зарабатываю. Ты хотел поговорить?
— Да подожди ты с разговорами. Дай на жену бывшую посмотреть. Чужая какая-то стала. Холодная.
Подошёл официант.
— Мне капучино, пожалуйста. Большой, — сказала Надя.
— А мне... — Валера замялся, глядя в меню. — Чай есть? Самый простой, чёрный. Без добавок. И сахара побольше.
Когда официант ушёл, Валера наклонился вперёд, сложив руки в замок. Пальцы у него были узловатые, ногти нестриженые.
— Надь, я чего позвал... Плохо мне. Врачи говорят, операция может понадобиться. На сосудах. Дело серьёзное. Страшно одному, Надь. В пустой квартире... страшно.
— У тебя есть друзья, Валера. Родственники в Саратове.
— Какие друзья? Разбежались все, как только деньги кончились. А родственникам я нужен только здоровый да с подарками. Ты одна у меня, Надя, родная душа. Мы же столько прошли вместе. Четверть века! Это не вычеркнешь.
Надя помешивала кофе ложечкой, хотя сахара там не было. Звук металла о фарфор успокаивал.
— Что ты предлагаешь?
— Я тут подумал... Может, попробуем заново? Ну, не сразу в загс, конечно. Просто... мне уход нужен после больницы. Первое время. Поживёшь у меня, или я к тебе. У тебя же там тихо, спокойно. Я пенсию получаю, не обузой буду. Коммуналку пополам, продукты... Я экономный, ты знаешь. Много не съем.
Надя слушала и не верила ушам.
Он не изменился ни на грамм. Всё та же песня: выгода, экономия, использование.
— Валера, ты хочешь, чтобы я стала твоей сиделкой?
— Ну зачем так грубо? Спутницей. Подругой жизни. Нам же делить уже нечего. Старость вместе встретим. Я, может, осознал всё. Я, может, понял, что ты — лучшая женщина была. Хозяйственная, терпеливая.
— Терпеливая, — эхом повторила Надя. — Вот именно, Валера. Я была удобная.
В этот момент Валера дёрнулся, лицо его покраснело.
— Удобная? Да я тебя из ниоткуда вытащил! Ты кто была, когда мы познакомились? Приезжая из общежития! Я тебе квартиру дал, прописку, статус! А ты теперь нос воротишь? Пальто нацепила за тридцатку и думаешь — королева?
Надя даже не вздрогнула. Вот он. Настоящий. Маска «бедного больного» слетела за две минуты.
— Пальто стоит пятьдесят, Валера, — спокойно сказала она. — И купила я его на свои деньги. А квартиру твою мы с тобой вместе зарабатывали. Я на двух работах пахала, пока ты «себя искал» три года на диване.
— Ты попрекать меня будешь? — зашипел он, оглядываясь по сторонам. — Я больной человек! У меня давление! Ты меня в могилу свести хочешь? Вот умру я — тебе же стыдно будет перед людьми! Лена тебя не простит!
— Лену не трогай, — голос Нади стал стальным. — Она мне сама сказала: «Мама, не вздумай».
Валера замолчал, открыв рот. Это был удар. Он всегда считал, что дочь на его стороне или, по крайней мере, нейтральна.
— Ах вот как... Сговорились, значит. Я вас кормил, поил...
— Официант! — громко позвала Надя.
Молодой парень подбежал мгновенно.
— Принесите счёт, пожалуйста. Раздельный.
Валера вытаращил глаза.
— В смысле раздельный? Ты мужика пригласила и за чай заплатить не можешь?
— Ты пригласил, Валера. Ты и плати за свой чай. А я за свой кофе заплачу.
Надя достала карту, приложила к терминалу. Валера начал шарить по карманам, бормоча ругательства. Лицо его пошло красными пятнами.
— Нету у меня мелких! — рявкнул он. — Надька, дай сто рублей, не позорься!
— Нет, — Надя встала. — Принципиально нет. Ты же экономный. Должно хватить.
Она застегнула пальто, взяла сумку. Внутри всё клокотало, но это был не страх и не вина. Это была ярость — чистая и горячая. И облегчение.
— Прощай, Валера. Лечись. Найми сиделку. Продай гараж, если денег нет. А мне звонить не надо. Никогда.
Она развернулась и пошла к выходу, чувствуя спиной его взгляд.
— Кому ты нужна будешь! — донеслось вслед. — Приползёшь ещё!
Надя не обернулась.
Она шла мимо витрин, мимо людей, и с каждым шагом ей становилось легче. Словно с плеч сняли рюкзак с камнями, который она таскала двадцать лет.
На выходе из торгового центра она наткнулась на Лену.
Дочь стояла у машины, скрестив руки на груди.
— Мам? Ты как? Я геолокацию увидела, решила подъехать. Мало ли...
Надя подошла к дочери и обняла её. Крепко-крепко.
— Всё хорошо, Ленчик. Всё просто замечательно.
— Он там? — кивнула Лена в сторону входа.
— Там. Чай пьёт.
— Орал?
— Пытался. Денег просил, пожить просился.
— А ты?
— А я кофе попила. Вкусный, кстати. И пальто своё выгуляла.
Они сели в машину. Лена завела мотор.
— Куда едем?
— Поехали в мебельный, — неожиданно для самой себя сказала Надя. — Хочу кресло купить. Жёлтое. Яркое. Совсем непрактичное. И пушистый плед.
— А папа? — тихо спросила Лена.
Надя посмотрела на своё отражение в зеркале козырька. Глаза блестели, морщинки в уголках разгладились.
— А папа — это прошлое, доча. А в прошлом, как известно, ничего не меняется. Пусть сам со своим давлением разбирается. Я ему не нянька и не банк. Я — Надя. Просто Надя.
Она откинулась на сиденье и закрыла глаза. Впереди был вечер, жёлтое кресло и запечённая курица. И целая жизнь. Своя собственная.
Валерий сидел в кафе ещё минут двадцать.
Официант косился на него. Пришлось выгребать мелочь из всех карманов, чтобы расплатиться за этот чёртов чай. Сто пятьдесят рублей. Грабёж.
Он вышел на улицу, злой и растерянный.
План не сработал. Надька сорвалась с крючка. И Ленка туда же.
Он достал телефон, пролистал список контактов.
«Тамара бухгалтерия».
«Света парикмахер».
«Зинаида Петровна соседка».
Он хмыкнул, нажал вызов.
— Алло, Зинуль? Привет. Это Валера, сосед бывший. Слушай, я тут мимо проезжал, дай, думаю, позвоню. Как здоровье? Да ты что... Ай-яй-яй. А у меня тоже спину прихватило. Одиночество, Зин, страшная штука... Может, загляну на чаёк? У тебя всегда так уютно было...
Он говорил привычные, заученные фразы, голос его снова стал бархатным и несчастным. Жизнь продолжалась. Хищник вышел на новую охоту. Но Надя была уже в безопасности.
Далеко и навсегда.
Вечером Надя сидела в новом жёлтом кресле.
Оно действительно было ужасно непрактичным — любое пятнышко будет видно. Но какое же оно было удобное! Она ела курицу руками, макая мясо в соус, и смотрела сериал. Телефон лежал в другой комнате, выключенный.
В дверь позвонили. Надя напряглась. Неужели выследил?
Она подошла к глазку. На площадке стояла соседка — молодая девчонка с пятого этажа.
— Тёть Надь, простите, у вас соли не будет? Магазин закрылся, а я суп варю.
Надя распахнула дверь, улыбаясь во весь рот.
— Заходи, Маша. И соль дам, и пирог у меня есть. Шарлотка. Будешь чай пить?
— Правда? Ой, спасибо!
Надя пошла на кухню. Ей хотелось кормить, угощать, делиться. Не потому что должна, а потому что может. Потому что у неё всего вдоволь. И соли, и тепла, и свободы.
Особенно свободы.
А Валера... Валера остался где-то там, в мире серых будней и подсчитанных копеек. Пусть там и остаётся. Надя твёрдо решила: больше никаких звонков из прошлого. Если прошлое позвонит снова — она просто не возьмёт трубку. Или сменит номер. Это стоит всего двести рублей.
Вполне подъёмная сумма для счастливой женщины.