Марина Сергеевна стояла у окна своей московской квартиры и смотрела на дождливый октябрьский вечер. В руках она держала чашку с остывшим чаем. Телефон завибрировал на столе — незнакомый номер.
— Алло?
— Маришка... ??? Маришка ! Это я.
Сердце ухнуло куда-то вниз. Этот голос. Двадцать лет прошло, а она узнала его сразу. Как будто и не было этих лет, замужества, развода, взрослой дочери.
— Костя?
— Угу. Как хорошо,что номер у тебя старый.Слушай, я в Москве. Можно увидеться?
«Нет, нельзя», — должна была сказать она. Вместо этого услышала собственный голос:
— Завтра в пять? В нашем кафе на Патриарших?
— Оно еще работает?
— Работает конечно.
Они встретились в институте. Марина училась на филфаке, Костя — на журфаке. Она была тихой отличницей в очках, он — бунтарем с гитарой и вечными тройками. Почему он обратил на неё внимание — загадка. Но обратил.
Первое свидание. Дождь. Они сидели в этом самом кафе, и Костя читал ей свои стихи. Плохие, пафосные стихи, которые казались гениальными. Она влюбилась где-то между второй строфой и третьей.
Два года. Два безумных года студенческой любви. Прогулки до рассвета, поцелуи в подъездах, планы на будущее. Костя хотел стать большим журналистом, писать о важном, менять мир. Марина мечтала преподавать литературу и растить троих детей.
А потом Косте предложили стажировку в Лондоне. На полгода. Он уехал — и не вернулся. Точнее, вернулся, но уже другим. Холодным. Сказал, что всё кончено, что она «не та», что ему нужно развиваться, а она тянет его назад.
Марина плакала неделю. Потом вытерла слёзы, закончила институт с красным дипломом и через год вышла замуж за Олега. Хорошего, правильного, скучного Олега. Родила дочку Катю. Развелась через десять лет — тихо, без скандалов, просто поняли, что чужие.
Марина увидела Костю издалека. Он сидел за тем же столиком у окна, где они сидели двадцать лет назад. Постарел. Седина на висках, морщины у глаз. Но всё такой же — в потёртой кожаной куртке, с тем же жестом — провести рукой по волосам.
— Привет, — он встал. Неловко поцеловал в щёку. От него пахло дорогим одеколоном и чем-то ещё — усталостью, что ли.
— Привет.
Они заказали кофе. Молчали. Наконец Костя заговорил:
— Ты не изменилась.
— Ты врёшь. Я поседела, располнела, мне сорок два.
— Ты всё равно самая красивая.
— Костя, зачем ты позвонил?
Он долго смотрел в окно. Потом сказал:
—Марина, я болен. Рак. Третья стадия. Врачи дают года полтора, может два.
Мир качнулся. Марина вцепилась в чашку.
— Господи...
— Я объездил полмира, Мариш. Был в Афганистане, в Сирии, в Африке. Писал репортажи, получал премии. Женился дважды, развёлся дважды. Детей нет. И вот сижу сейчас, смотрю на тебя и думаю — а что, если бы я тогда не уехал?
— Не надо, — тихо сказала Марина.
— Надо. Я всю жизнь бежал от себя. Думал, что ищу смыслы, правду, большие истории. А на самом деле просто бежал от единственного, что было настоящим.
— Прошло двадцать лет, Костя.
— Знаю. Я не прошу вернуть время. Я просто хотел... увидеть тебя. Сказать, что был идиотом. Что ты была права тогда, когда говорила, что счастье — не там, за горизонтом, а здесь, рядом.
Марина смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то ломается. Злость. Жалость. Любовь. Всё одновременно.
— Ты знаешь, что самое страшное? — проговорила она. — Я до сих пор тебя люблю. Вот сижу, смотрю на тебя — постаревшего, больного, и люблю. Как в двадцать лет. И ненавижу себя за это.
— Маришка...
— Ты разрушил меня тогда. Я вышла замуж за Олега не потому что любила, а потому что не могла быть одна с этой болью. Родила Катю — и всё думала, вот бы это был твой ребёнок. Развелась — и всё равно думала о тебе. Ты был как проклятие.
Костя взял её руку. Его ладонь была холодной.
— Прости.
— Поздно, — она отдёрнула руку. — Ты приехал умирать?
— Нет. Приехал попытаться выжить. Буду лечиться здесь. Клиника на Каширке. Но я не за этим позвонил.
— А зачем?
— Хотел спросить... Можно я буду иногда звонить тебе? Просто поговорить. Мне больше не с кем.
Марина должна была отказать. Встать и уйти. Забыть этот номер. Но вместо этого она кивнула.
Он звонил каждый вечер. Рассказывал о лечении — химиотерапия, облучение, анализы. Марина слушала, давала советы, иногда ругалась, когда он пропускал процедуры.
Однажды она поехала с ним в больницу. Сидела в коридоре, пока ему капали какие-то препараты. Он вышел бледный, изможденный.
— Поехали ко мне, — сказала Марина. — Я сварю суп.
Так это началось. Он приезжал к ней после больницы. Она кормила его, включала старые фильмы, и они сидели на диване — просто рядом. Иногда он засыпал у неё на плече. Марина смотрела на его лицо и не знала, плакать ей или смеяться.
Дочка Катя приехала на выходные.
— Мам, кто этот мужик на фотографии?
— Какой мужик?
— Ну этот, на холодильнике. Вы с ним вместе.
Марина посмотрела. Костя приклеил вчера старую фотографию — они оба молодые, смеются, обнимаются.
— Это... старый друг.
— Мам, ты влюблена в него?
— Катюш...
— Я рада. Честно. Ты имеешь право быть счастливой.
Счастливой. Можно ли быть счастливой, когда любимый человек умирает?
Костя слабел с каждым днём. Лечение не помогало. Врачи развели руками — организм не отвечает на терапию.
— Переезжай ко мне, — сказала Марина.
— Ты с ума сошла?
— Нет. Переезжай. Я буду за тобой ухаживать.
— Мариш, это же...
— Я не могу по-другому. Понимаешь? Я не могу знать, что ты там один, и ничего не делать.
Он переехал. Марина взяла отпуск на работе, превратила кабинет в его комнату.
Они научились новой жизни. Утром — таблетки, уколы. Днём — книги, фильмы, разговоры. Вечером — тишина и покой. Костя худел, слабел, но не сдавался.
— Знаешь, о чём я жалею? — спросил он однажды ночью. Марина сидела рядом, держала его за руку. — Что мы не успели просто пожить вместе. Нормально. Просыпаться рядом, ссориться из-за ерунды, ходить в магазин, выбирать обои.
— У нас ещё есть время.
— Марина, у нас его почти не осталось.
— Тогда давай проживём его правильно.
Костя уже почти не вставал с кровати. Марина читала ему вслух — Бунина, Чехова, Паустовского. Он слушал, закрыв глаза, и улыбался.
— Помнишь, я писал стихи? — прохрипел он однажды.
— Ужасные стихи, — улыбнулась Марина.
— Я тогда написал про тебя. Одно стихотворение. Ты его не слышала.
— Прочитай.
— Я не помню наизусть. Но помню главное. Я написал, что ты — моя единственная правда. Единственное, что было настоящим в этой жизни.
Марина заплакала. Тихо, чтобы он не слышал.
— Я люблю тебя, — сказал Костя. — Всегда любил. Даже когда бежал.
— Я знаю.
— Прости меня.
— Я простила. Давно.
Он умер через неделю. Утром, когда за окном пели птицы. Марина держала его за руку. Последнее, что он сказал:
— Спасибо.
Катя приехала на похороны. Обняла маму, которая стояла сухая, не плакала.
— Мам, ты как?
— Я не знаю, — честно ответила Марина. — Мне кажется, я прожила за эти полгода больше, чем за всю предыдущую жизнь.
— Ты его любила?
— Да. Всегда. И это было и счастьем, и проклятием одновременно.
Вечером, когда все разъехались, Марина нашла на столе конверт. Почерк Кости — неровный, еле различимый. Внутри была записка:
«Маришка. Я не знаю, существует ли что-то после смерти. Но если существует — я буду ждать тебя. Буду ждать, сколько понадобится. А если не существует — тогда я счастлив, что последние месяцы провёл с тобой. Ты дала мне то, что я искал всю жизнь — дом. Не место, а ощущение. Люблю. Твой Костя».
Марина прижала письмо к груди и наконец заплакала.
Прошёл год. Марина вернулась к работе, к своей обычной жизни. Но что-то изменилось. Она стала мягче, добрее. Научилась прощать — и себя, и других.
Однажды в кафе на Патриарших, за тем самым столиком у окна, к ней подсел мужчина лет пятидесяти.
— Простите, место свободно?
— Свободно, — улыбнулась Марина.
Они разговорились. Его звали Игорь, он был врачом-кардиологом, недавно овдовел. Они проговорили два часа.
— Может, встретимся ещё? — спросил он на прощание.
Марина посмотрела в окно. За стеклом шёл дождь, совсем как двадцать лет назад. И ей вдруг показалось, что где-то там, в этом дожде, Костя улыбается ей и кивает: «Иди. Живи. Будь счастлива».
— Давайте, — сказала она. — Завтра в пять?
— Завтра в пять, — кивнул Игорь.
И Марина поняла: любовь не исчезает.
Жизнь продолжалась.
И это было правильно.