Я умер от своих рук. Теперь я умираю снова и снова. Только чужими руками.
Сознание вернулось внезапно, как удар током. Не из тьмы сна, а из абсолютного, беспросветного ничто. И сразу — атака на все чувства. Резкий запах дорогого коньяка, смешанный с потом и… порохом? Да, точно, едкая гарь. Давящая тяжесть в груди, будто на ней лежит бетонная плита. И звон. Высокий, противный звон в ушах, словно после взрыва. Я открыл глаза.
Я сидел в огромном кожаном кресле. Передо мной массивный стол из тёмного дерева, заваленный бумагами. За окном ночной город, сверкающий холодными огнями. Это был не мой дом. Не моё тело. Мои, нет, его руки лежали на столе, широкие, с коротко подстриженными ногтями и золотым обручальным кольцом. Они мелко дрожали.
«Что происходит?» — попытался спросить я, но голос не послушался. Горло было моим, но не подчинялось. Я мог только наблюдать и чувствовать.
В голове зашумело. Не мои мысли. Чужие, тяжёлые, липкие от паники.
«Завтра… Они придут завтра. Петрович сказал, что либо деньги, либо колени… А Катя с детьми в Швейцарии… Не берут трубку. Конечно, не берут… Всё кончено. Всё. Проще так. Проще…»
Его — звали Артём. И у него всё было кончено. Я ощутил это всей душой. Это был не просто страх, а приговор, вынесенный самому себе.
Его взгляд упал на предмет, лежащий среди бумаг. Охотничье ружьё, двустволка. Блеск воронёной стали был неестественно ярок в свете настольной лампы. Его рука потянулась к нему. Движение было медленным, будто под водой. Пальцы обхватили холодное ложе.
Я осознал, где я. В теле того, кто решил уйти. И я был здесь не гостем. Я был пленником.
Паника, дикая и всепоглощающая, охватила меня. Нет! Я не хочу этого видеть! Не хочу чувствовать! Я попытался закричать, отодвинуться, вырвать контроль, но я был лишь пассажиром в обречённом теле. Моё сознание билось, как птица в стеклянной банке, а тело Артёма жило своей последней, страшной жизнью.
Он встал. Ноги были ватными. Подошёл к большому панорамному окну. Город жил своей жизнью. Кто-то спешил домой, кто-то смеялся в кафе. Они не знали, что здесь, на двадцатом этаже, человек готовится стать для кого-то всего лишь короткой заметкой в криминальной хронике.
«Прости, Кать… Ребята…» — пронеслось в нашей голове, и я почувствовал, как по щеке скатывается горячая слеза. Его горе было глубоким, отчаянным, но перемешанным со стыдом. Стыдом банкрота. И это была не романтическая трагедия, а крах. И я должен был принять в нём участие.
«Нет! — завопил я внутри. — Остановись! Это не выход! Послушай!» Но мои слова тонули в рокоте его собственных мыслей.
Он отвернулся от окна. Взгляд был пустым, остекленевшим. Движения стали почти механическими. Он сел обратно в кресло, повернув его спиной к двери, лицом к стене. Его пальцы нащупали рычаги взвода курков. Глухой, металлический щелчок. Ещё один.
Холодный кружок ствола упёрся под нижнюю челюсть. Шершавый металл. Запах масла и стали заполнил всё. Сердце колотилось где-то в горле, дико, бешено. Дышать стало невозможно. Вся вселенная сузилась до этого пятна холода под подбородком и до указательного пальца, лежащего на спусковом крючке. Его палец. Мой палец.
«Сейчас. Разом. Всё кончится.» – его мысль.
«НЕЕЕТ!» — это был последний, беззвучный мой вопль. Я отчаянно пытался шевельнуть чем угодно. Хоть веком, хоть мизинцем. Лишь бы сорвать этот жуткий ритуал. Ничего не получалось.
Палец начал давить на спусковую скобу.
Время замедлилось до ползучей, медовой капли. Я чувствовал каждое микроскопическое движение мышцы. Давление нарастало. Порог был близок.
И тогда меня отбросило.
Не в пространстве. В памяти. В мою нынешнюю, парализованную реальность ворвался вихрь образов, звуков, запахов. Моих образов.
***
Три года назад.
Дождь. Мелкий, противный, как скрип мела по стеклу. Я сидел за рулём нашей старой иномарки. Ветровое стекло было заляпано грязью. Я был зол. Мы с женой Аней поругались. Снова. Из-за денег, из-за работы, из-за того, что я опять задержался с друзьями. Она кричала, что я ни на что не годен. Я орал в ответ, что она меня душит. Последней каплей стала её фраза, брошенная уже шёпотом, полным презрения.
– Ты хуже отца. Точь-в-точь. Такой же беспомощный.
Мы ехали к родителям. На заднем сиденье в детском кресле сидела наша дочька – Катенька.
Помню жёлтый свет фар встречной фуры. Помню дикий визг тормозов — своих и чужих. Помню ощущение полёта, похожее на щелчок американских горок в животе. А потом — тишина. Глухая, давящая. И запах. Сладковатый, медный запах крови, смешанный с пылью подушек безопасности и бензином.
Я пришёл в себя первым. С лёгким сотрясением, сломанной ключицей. Я пытался крикнуть. Издал лишь хрип. Руки не слушались. Потом замигали синие огни, зазвучали голоса, меня вытаскивали из-за руля. Последнее, что я видел, это как санитар накрывал кого-то большим одеялом. Целиком. С головой.
***
Боль, острая и живая, как от ножа, пронзила моё настоящее. Вина. Та самая, что съела меня потом заживо. Я выжил. Их не стало. По моей вине. Суд дал условный срок. Общество назвало меня «пострадавшим в аварии». А я сам знал, кто я. Убийца. Я отбывал пожизненное в своей квартире, в окружении их фотографий и своего отражения в зеркале, которое я ненавидел. Я не мог есть, спать, дышать. В день рождения Кати, ровно через год после аварии, я тоже нашёл выход. Самый простой. Самый подлый. Я повесился в гараже на ремне от своей же сумки.
Я думал, на этом всё и кончится.
Я ошибался.
***
Реальность — кабинет, кресло, холод ствола — вернулась с утроенной силой. Флешбэк длился микросекунду. Палец Артёма всё так же лежал на спуске, уже почти доведя его до конца.
И в этот миг я всё понял. Это не случайность, а наказание. За мою слабость. За то, что я отнял жизни у невинных и сбежал от расплаты. Мне не дали покоя. Мне дали вечное напоминание. Я должен был становиться свидетелем. Свидетелем последних мгновений тех, кто, как и я, выбирает самый простой, самый эгоистичный выход. Чувствовать их страх. Их отчаяние. Их боль. И быть абсолютно беспомощным. Не иметь права голоса. Не иметь права остановить. Только наблюдать. Только проживать их последние мгновения. Снова и снова.
Это и был мой Ад. Более изощрённый, чем любое пламя.
Палец дожат до конца.
Грохот.
Не звук даже. Физический удар по всему существу. Ослепительная вспышка белого света, выжигающая сознание. Ощущение стремительного, неудержимого падения в чёрную, бездонную, абсолютно беззвучную пустоту.
А потом… ничего.
***
Я существовал. Без тела. Без чувств. В состоянии, похожем на глубокий обморок, но без потери осознания себя. Я был точкой. Точкой ужаса. Так прошло неизвестное количество времени — минута, год, век.
И внезапно, новый толчок. Рывок за шиворот в реальность.
***
Запах лекарств и старости. Тонкие, костлявые руки передо мной. Женские. В них блистер с таблетками и стакан мутной воды. В голове тихие, навязчивые мысли: «Всё болит… Дети не звонят… Обязанность… Я им в тягость… Пора… Просто уснуть…»
Я снова был в чужом теле. В чужой драме. Старая женщина, Екатерина Петровна, 78 лет. Артрит, одиночество, чувство ненужности. Таблетки были сильными. Снотворное, смешанное с чем-то ещё. Она аккуратно, трясущимися руками, высыпала их в ладонь. Я чувствовал, как её сердце бьётся неровно и часто, как слепые глаза наполняются слезами. И снова я кричал внутри. И снова меня не было слышно.
Она приняла таблетки. Запила водой. Устроилась поудобнее на заношенной диванной подушке. Закрыла глаза. Я чувствовал, как тяжёлая, тёплая волна начинает растекаться по телу. Как мысли замедляются. Как страх уступает место тупому, безразличному спокойствию. Дыхание становилось реже. Глубже. Промежутки между вдохами растягивались.
Темнота наступала мягко, как бархатный занавес. Последней мыслью Екатерины Петровны было: «Наконец-то тишина…»
Для меня не наступало ни тишины, ни покоя. Только новый виток падения в бездну, прежде чем вынырнуть в очередном кошмаре.
Их были сотни. Я потерял счёт. Я проживал последние часы самоубийц всех мастей и сословий.
Подросток-изгой, запирающийся в гараже с работающим автомобилем. Я чувствовал его обиду на весь мир, звенящую, как струна, и страшную, детскую тоску по хоть какому-то теплу. Запах выхлопных газов был сладким и удушающим. Он засыпал, обнимая своего старого плюшевого зайца, которого никому не показывал.
Бизнес-леди, прыгающая с крыши своего же офисного центра после краха сделки. Её мысли перед шагом были чёткими, как бухгалтерский отчёт: расчёт убытков, список разочарованных инвесторов, лицо мужа, который сказал: «Я же предупреждал». Ветер на высоте рвал волосы и платье, а внизу мигал жёлтый свет уборочной машины, которая с высоты казалась такой маленькой, игрушечной.
Влюблённый юноша, режущий вены в ванной после предательства подруги. Глупая, наигранная романтика в его мыслях смешивалась с настоящей, дикой болью. Я чувствовал ледяную воду, жгучую полоску пореза и странное, нарастающее облегчение, когда тёплая струйка растекалась по руке. Он смотрел на узор из капель на кафеле, и ему казалось, что это красиво.
Каждый раз — один и тот же цикл. Шок от вселения. Волна чужого отчаяния. Попытка бунта. Полная беспомощность. Финал. И возвращение в холодную, немую пустоту, где я оставался наедине с эхом чужих смертей и грузом собственной, неискупимой вины.
Я научился различать оттенки самоуничтожения. Была трусливая, тихая смерть от страха перед будущим. Была театральная, демонстративная — крик о помощи, который никто не услышал. Была спокойная, решительная, почти философская. Но в основе каждой лежала слабость. Невыносимая тяжесть бытия, перед которой человек сломался. И я, вечный свидетель, видел эту слабость изнутри. Я стал различать оттенки человеческого отчаяния, как сомелье различает вкусовые нотки в алкоголе. И с каждым разом моя собственная вина, вина Алексея-убийцы-самоубийцы, горела во мне ярче. Я был наказан не только страданием, но и пониманием. Пониманием того, какую чудовищную, непоправимую ошибку я совершил. И как много таких, как я, делают её каждый день.
Я начал сходить с ума в этой вечности смертей. В промежутках между существованиями мне снились, если это состояние можно назвать сном, лица. Лица всех, в ком я побывал. Они смотрели на меня пустыми глазами и шептали одним голосом: «Почему ты не остановил? Почему не спас?»
Я не мог ответить. Я был всего лишь тенью. Призраком в машине, несущейся к обрыву.
Очередное возвращение в реальность. Резкий, как пощёчина, запах дорогих духов и… чего-то кислого, горького. То ли адреналина, то ли страха. Я открыл глаза.
Я стоял посреди огромной гостиной в стиле хай-тек. Всё вокруг сияло холодным блеском: хромированные ножки дивана, стеклянные столики, огромный телевизор во всю стену. Пол был тёплым — «тёплый пол», прошелестела чужая мысль. Но внутри меня, а вернее, внутри сознания тела, которое я теперь занимал, было холодно и пусто.
Я подошёл к панорамному окну. Внизу, далеко-далеко, текли жёлтые огни машин. Высота была головокружительной. В зеркальном отражении стекла я увидел его. Молодого, не старше тридцати. Подстриженного, с идеальной трёхдневной щетиной, в дорогой, но помятой тёмной футболке. Красавец. И глаза — пустые, как два высохших колодца.
В голове зазвучал голос. Его голос. Влад. Владислав.
«Всё… Всё кончено. Карина… Всё отнимет. Квартиру, машину, счета… Как жить? Как?»
Мысль была лишена трагедии. В ней не было тоски по любви, по разрушенным чувствам. Только панический, животный ужас перед падением с этой высоты — не физической, а социальной. Перед жизнью без этих сияющих полов, без этой панорамы, без кредитной карты с бесконечным лимитом.
Он не горевал о потере человека. Он боялся потерять статус. Я почувствовал к нему мгновенное, острое презрение. И тут же — леденящий ужас. Потому что я был заперт внутри этого мелкого, трусливого существа. И должен был разделить его конец.
Внезапно, дверь в спальню с силой распахнулась. В проёме стояла она. Карина. Женщина лет сорока, с идеально уложенными каштановыми волосами и лицом, на котором гнев высек ледяные, идеальные морщинки. Она была одета в шелковый халат, и даже сейчас выглядела как с обложки.
– Ты всё ещё здесь? – её голос был тихим, шипящим, как кинжал, вынимаемый из ножен. – Я же сказала. Собирай свои жалкие пожитки и исчезни. Сейчас же!
Влад вздрогнул. Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки страха. Не страха перед этой женщиной, а страха перед тем, что она олицетворяла – конец красивой жизни.
– Карина, послушай… – начал он, и голос его, обычно бархатный, сейчас сорвался на жалкий визг. – Давай поговорим. Как взрослые люди.
– Взрослые? – она фыркнула, и в этом звуке было столько презрения, что даже я, почувствовал жгучий стыд. За него. За то, что я в нём. – Ты, Влад, не взрослый. Ты – дорогая игрушка. И я узнала, что моя игрушка побывала в чужих руках. Знаешь, что делают с испорченными игрушками?
Она сделала шаг вперёд. От неё пахло дорогим парфюмом и холодной яростью.
– Я подала на развод. Сегодня же. Мой юрист уже занимается процессом. Ты не получишь ни копейки. Более того, – она выдержала паузу, наслаждаясь эффектом, – все твои «инвестиции», которые я тебе давала на твой дурацкий крипто-трейдинг, были оформлены как займы. С расписками. Ты мне должен, милый. Очень много. А раз ты без работы и без перспектив… Я просто спущу твой долг коллекторам. Думаю, им будет интересно с тобой поговорить. Особенно про твою… любовницу.
При последнем слове её голос стал сладким, как сироп, и ядовитым, как цианид.
В голове Влада взорвалась паника. Яркие, обрывочные картины: звонок от какого-то «Михалыча» с грубым голосом; фотография разбитой машины, присланная неизвестным номером; долговая расписка с его подписью — сумма с шестью нулями.
– Ты… ты не можешь! – выдохнул он. – Это же…
– Могу, – перебила она ледяным тоном. – Я уже всё сделала. Ты вылетишь отсюда сегодня. Замки сейчас поменяют. С карт списали остатки. Наслаждайся последними минутами в моей квартире, Влад. И подумай, где ты будешь ночевать. Может, у твоей простушки? Ой, забыла… Она же тебя бросила, когда узнала, что ты на содержании? Или ты ей так и не признался?
Она повернулась и ушла в спальню, хлопнув дверью.
Он опустился на холодный кожаный диван. Тело обмякло, руки бессильно повисли. Мысли метались, как мыши в горящей клетке. «Коллекторы… Суд… Позор… Все узнают… Все будут смеяться… Отец… Мать… О, боже… Как жить в хрущёвке? На что? Я не могу! Я не могу так!»
И тут, среди этого хаоса страха перед бедностью, мелькнуло другое воспоминание. Не о Карине. О девушке. Молодой, со смеющимися глазами и простым, душевным именем… Оля. Она работала в кофейне рядом с его… нет, с офисом Карины. Он заходил туда каждый день. Они смеялись. Она была настоящей. Готовила ему ужин в своей маленькой квартирке, слушала его пустые мечты о «большом деле», верила ему. Она любила его. И он… он чувствовал что-то теплое, настоящее, чего не было в этом ледяном хай-теке.
И что он сделал? Когда Карина начала копать, когда появились первые подозрения, он, не раздумывая, порвал с Олей. Жестоко. Холодно. Сказал, что она ему надоела. Что она слишком простая. Видел, как гаснут её глаза, как дрожит нижняя губа. Слышал её тихий, разбитый голос: «Но почему? Что я сделала не так?» Он ничего не ответил. Просто ушёл. Потому что боялся. Боялся потерять это сияющее, холодное болото, в котором утопал.
Я, чувствовал это всё, переживал это всё вместе с ним. Его воспоминание о разрыве было окрашено не болью, а раздражением и досадой – «Надо было быть осторожнее». И сейчас, на краю, он вспоминал не её улыбку, а её слёзы. И ему было стыдно. Но не перед ней. Перед собой. За то, что попался. За то, что был неосторожен.
Он поднялся и, как лунатик, побрёл на балкон. Не тот, парадный, с видом и шезлонгами, а маленький, пожарный, заваленный коробками от бытовой техники. Ветер здесь был сильнее. Он гудел в ушах, вырывал дыхание. Влад облокотился о холодный бетонный парапет. Высота вызывала не головокружение, а странное, тягучее спокойствие. Внизу была тьма, лишь пунктиры фонарей и машин. Падение займёт несколько секунд. И всё кончится. Никаких коллекторов. Никакого суда. Никакого позора.
«Так лучше… Быстро… Они все пожалеют…» — пронеслось в его голове. И снова — ни слова о тех, кого он оставит. О родителях в другом городе. О той девушке, Оле, которой он разбил сердце. Только жалость к себе. Только желание избежать расплаты.
Во мне кипела ярость. Такая же всепоглощающая, как когда-то моя собственная вина, но теперь направленная вовне. «Подонок! — кричал я в его подсознание. — Ты хочешь сбежать? Ты хочешь сделать всем больно, чтобы тебя пожалели? Ты даже своей смерти не можешь придать смысл, кроме как мелочной мести! Ты просто трус!»
Но мои крики тонули в гуле ветра и в его монотонных, повторяющихся мыслях: «Так лучше… Так лучше…»
Он перелез через парапет. Теперь он стоял на узком карнизе, спиной к пустоте, лицом к стеклянной двери балкона. Ноги дрожали. Руки вцепились в бетон так, что пальцы побелели. Сердце колотилось, пытаясь вырваться из груди. Физический страх был силён. Но страх перед будущим, перед нищетой, унижением, был сильнее.
Я чувствовал каждое его ощущение. Леденящий холод бетона под ладонями. Свист ветра в ушах. Провал в животе. Я был заложником этой трусости, этого мелкого, жалкого финала.
Он обернулся. В последний раз посмотрел на огни города. В его голове не было величественных мыслей о жизни и смерти. Была лишь простая формула: «Всё равно я уже мёртв. Лучше раз и навсегда».
Пальцы разжались.
Не было решительного толчка. Было расслабление. Капитуляция.
Ощущение невесомости накрыло с головой. Ветер превратился в рёв. Горизонтальные линии окон, этажей, фонарей стали вертикальными и проносились мимо с бешеной скоростью. В последний миг, в вихре света и тьмы, в его сознании вспыхнуло не лицо Карины, не лицо родителей. Мелькнуло лицо той девушки из кофейни. Её глаза, полные недоумения и боли. И в самый последний миг — не раскаяние. А лишь короткая, как вспышка, мысль: «Жаль… Она была милой…»
Затем — удар.
Не такой, как от выстрела. Не взрыв, а глухой, всесокрушающий хруст, пробивающий насквозь. Мир погас.
***
Я вернулся в пустоту. В немое, холодное небытие. Но на этот раз я не просто дрейфовал в пустоте. Во мне бушевала ярость. Чистая, беспримесная ненависть к тому, в ком я только что был. К его мелочности, к его трусости и его абсолютной, вселенской духовной пустоте.
И в этой ярости родилось новое, осторожное чувство. Понимание. Контраст. Раньше я видел в самоубийцах жертв, несчастных, сломленных тяжёлой судьбой людей. Я страдал с ними. Теперь я увидел другую грань. Не всех, конечно. Но таких, как Влад. Для них смерть была не бегством от невыносимой боли, а бегством от ответственности. От необходимости лицом к лицу встретиться с последствиями своих же ошибок.
И я, виновный в гибели двух невинных душ, видел в этом жуткое отражение себя. Я ведь тоже сбежал. Не выдержал груза своей вины. Выбрал самый простой путь. Я был таким же трусом. Пусть моя вина была больше, моё горе — глубже, но суть поступка была та же – слабость. Нежелание нести свой крест.
Моё наказание обретало новый, ещё более изощрённый смысл. Мне показывали не только боль, но и ничтожество. Разные лики одной и той же человеческой слабости, ведущей в пропасть.
Время в небытии текло иначе. Иногда казалось, что прошли сутки, иногда, что лишь мгновение. Я висел в этой чёрной тишине, переваривая новое знание, когда почувствовал знакомое содрогание — предвестие нового рывка.
Снова толчок. Всё закружилось.
В очередной раз первыми появились запахи. Сладость яблочного освежителя воздуха, дешёвый ароматизированный табак и… слёзы. Горькие, солёные слёзы.
Я открыл глаза. Передо мной был не кабинет, не роскошная квартира, не очередная ванная и не очередная крыша. Узкая, скромно обставленная комната. На стене висел постер с группой, которую я не знал. На столе стояла чашка с остывшим кофе и валялись использованные салфетки. А в зеркале над комодом…
В зеркале отражалось молодое женское лицо. Заплаканное. Бледное. С огромными, полными такого искреннего, бездонного горя глазами, что моя собственная, зачерствевшая за века скитаний душа, дрогнула.
Это была настоящая, съедающая изнутри боль. И вина. В её голове звучал один и тот же набат, одно слово, повторяющееся с пугающей частотой: «Виновата… Виновата… Виновата… Я его убила… Это из-за меня…»
Я узнал её. Это была та самая девушка из кофейни. Та, чьё лицо мелькнуло в последнем миге сознания Влада. Её звали Оля.
И я знал правду. Правду, которую она не знала. Её парень, тот красавец-трус, покончил с собой не из-за их ссоры. Не из-за того, что она назвала его слабаком (хотя, чёрт возьми, он им и был!). Он прыгнул потому, что его выгнала богатая жена и он испугался жизни без денег. Он был предателем дважды: предал её, когда испугался, и предал себя, когда сбежал от расплаты. А она, невинная, сидела здесь и разрывалась от ложного чувства вины.
Во мне что-то перевернулось. Сотни смертей, которые я пережил, были для меня лишь каторгой, наказанием. Я был статистом. Свидетелем. Теперь же передо мной была живая, страдающая душа, и я обладал знанием, которое могло её спасти. Не от внешней угрозы, а от неё самой. От той же ловушки самоуничтожения, в которую я сам когда-то попал.
В её руке что-то блеснуло. Маленький, острый предмет. Лезвие.
Страх, острый и холодный, пронзил меня. Не за себя, за неё. Но вместе со страхом пришло и что-то иное. Незнакомое. Трепетное. Похожее на… цель.
У меня оставались считанные мгновения в теле этой девушки, чтобы сделать то, что я никогда не мог сделать раньше. Не просто наблюдать. Попытаться вмешаться. Достучаться.
Она поднесла лезвие к запястью. Её глаза были пусты. В них не было даже страха. Только принятие и смертельная усталость.
Я собрал всю свою волю. Всю ярость против несправедливости. Всю боль от сотен увиденных смертей. И крикнул. Не голосом, у меня его не было. Всем своим существом. Крикнул в темноту её подсознания:
– НЕТ!
Лезвие бритвы было холодным и невероятно лёгким в её пальцах. Оля смотрела на тонкую белую полоску на своём запястье, где кожа была особенно нежной, почти прозрачной. Ещё одно движение и всё кончится. Всё это невыносимое чувство вины, эта тяжесть, которая сдавила грудь три дня назад и с тех пор не отпускала ни на секунду. Она представляла его лицо перед прыжком. Таким потерянным. Таким несчастным. И это она довела его до этого. Она сказала те ужасные слова: «Ты просто слабак, Влад. У тебя никогда не хватит духу что-то изменить». А он… он взял и изменил всё. Навсегда.
Её палец дрогнул, прижав остриё к коже. Появилась крошечная капелька алой крови, яркая, как бусинка.
– НЕТ! — снова проревел я внутри, вкладывая в этот беззвучный крик всю мощь трёх лет отчаяния, всю ярость против несправедливости. Я был не просто духом. Я был сгустком боли, который знал о смерти больше, чем любой живой. И я не мог допустить, чтобы эта девушка, чья вина была призраком, совершила роковую ошибку.
Ничего не получалось. Её рука не дрогнула сильнее. Слёзы беззвучно текли по её щекам, оставляя солёные дорожки. Она сделала глубокий, прерывистый вдох, готовясь к решающему движению.
Я понял, что крики не работают. Мне нужна была другая тактика. Я был в её подсознании. Я чувствовал поток её мыслей, её воспоминаний. Они кружились, как осенние листья в воронке, вокруг одного эпизода — их последней ссоры. Она перебирала каждое своё слово, ища, где же была та самая, последняя капля.
Мне нужно было вклиниться в этот поток. Подсунуть ей другое воспоминание. Но не своё. Его. Влада. То, что я видел, будучи им.
Я сосредоточился. Не на образе, а на ощущении. На том самом чувстве, которое переполняло Влада в день их ссоры. Это была не боль от её слов. Это был страх. Гнетущий, липкий, мелкий страх разоблачения. Я помнил, как он смотрел на экран телефона, ожидая звонка от Карины. Как в его голове крутилась не мысль «Оля меня не понимает», а «Надо быстрее закончить этот разговор, а то Карина что-то рано с корпоратива возвращается».
Я схватил это чувство, этот сгусток трусливой энергии, и попытался… вбросить. Как камень в гладкую поверхность пруда её сознания.
Оля вздрогнула. Её рука с лезвием опустилась на колено. Она моргнула, будто отгоняя наваждение.
– Что?.. – прошептала она в тишину комнаты.
В её голове на секунду пронеслось что-то чужеродное. Не картинка, а ощущение. Скованность в плечах. Сухость во рту. Желание обернуться на дверь. Её собственная боль на миг отступила, уступив место непонятной, чужой тревоге.
Она потёрла лоб свободной рукой. Снова подняла лезвие. Но теперь в её взгляде, помимо горя, читалось недоумение – «Откуда это ощущение?».
Я стал действовать быстрее. Взял чувства Влада после их ссоры. Не тоску за разбитое сердце. А его чувства во время поездки в дорогой бутик, где он на последние наличные купил Карине брошь — откуп, попытку замять возможный скандал. Я вбросил ощущение фальши. Сладковатый запах духов в бутике, ощущение шелка дорогой рубашки и… пустоты внутри него. Полной, абсолютной пустоты там, где должно было быть хоть какое-то сожаление о случившемся с Олей.
Оля ахнула. Она отбросила лезвие, и оно упало на пол. Она обхватила голову руками.
– Что со мной? – её голос был хриплым от слёз и теперь ещё от страха. – Это… это его мысли? Но как?..
Она говорила сама с собой, но на самом деле — со мной. Она почувствовала вторжение. Её разум, ослабленный горем и бессонницей, оказался восприимчив. Я нашел способ пробиться к ней.
Теперь нужно было не напугать её окончательно, а показать правду. Целиком. Но как передать целую историю? У меня не было слов. Только чувства. Обрывки памяти.
Я сосредоточился на самом ярком, самом позорном для Влада моменте. Не на прыжке. А на том, как он, уже после разрыва с Олей, сидел в этой своей суперсовременной гостиной и разговаривал по телефону с кем-то из «коллег». Он хвастался. Говорил о «новой любовнице, ничего так, спортсменка». Смеялся. А потом, положив трубку, его лицо исказила гримаса страха, когда он открыл смс от Карины: «Жду отчёт по тратам за месяц. До вечера». Я помнил, как его сердце упало. Как он понял, что игра подходит к концу.
Я выстрелил в её сознание этим контрастом. Хвастовством — и мгновенным, паническим страхом.
Оля вскрикнула. Она отползла от ванны к стене, прижалась спиной к холодной плитке.
– Нет… – забормотала она. – Он… он не любил меня? Никогда? Он просто… боялся? Боялся её?
В её голосе прозвучала не только боль, но и первая искра гнева. Святой, праведный гнев обманутого доверия. Ложная вина начала трещать по швам, но под ней обнажалась новая, страшная рана — рана предательства и осознания, что твоя любовь была лишь фоном для чьей-то мелкой, грязной игры.
Это был прогресс. Но этого было мало. Разрушив одну ложь, я оставил её на пепелище. Ей нечем было дышать. Боль от того, что тебя использовали и выбросили, едва ли лучше боли от мнимой вины за смерть. Она снова посмотрела на лезвие на полу. Теперь в её взгляде читалось: «А зачем тогда всё?».
Мне нужен был тяжёлый аргумент. Последний козырь. У меня не было права показывать ей его смерть. Но у меня было кое-что другое. Моё собственное кредо. Моё проклятие.
Я собрал всю свою сущность. Всё, чем я стал за эти три года: сгустком свидетельств, архивом чужих предсмертных мук. Я не стал передавать образы. Я передал ощущение. Ощущение падения в чёрную дыру после каждого «финала». Ощущение леденящей пустоты между жизнями. Чувство абсолютной, беспросветной беспомощности. И главное — понимание. Понимание того, что смерть — не конец боли. Что это лишь дверь в иное измерение страдания, где нет даже иллюзии покоя. Где ты обречён вечно наблюдать, как другие повторяют твою ошибку, и ничего не можешь с этим поделать.
Это был не шёпот. Это был вопль души, вывернутой наизнанку.
Я направил этот удар на неё.
Оля замерла. Её глаза расширились, перестали моргать. Она перестала дышать. Цвет стремительно уходил с её лица, оставляя мертвенную бледность.
Её сознание не могло вместить этого. Это было как заглянуть в открытый космос без скафандра. Абсолютный ужас, не имеющий имени. Ужас не перед небытием, а перед вечностью в таком состоянии.
Она не закричала. Воздух вырвался из её лёгких тихим, сдавленным стоном. Её глаза закатились, и она рухнула на бок, потеряв сознание.
Паника охватила меня. Я убил её? Своим вмешательством? Это был бы ужасающий, чудовищный финал моего искупления — убить того, кого хотел спасти.
Я чувствовал, как её тело лежит неподвижно. Как медленно, едва уловимо, поднимается и опускается грудь. Она жива. В шоке, в глубоком обмороке, но жива.
И тут я почувствовал нечто новое. Пока её сознание было отключено, связь между нами не прервалась. Она стала тоньше, призрачнее, но я мог ощущать её базовые жизненные ритмы. И я мог… остаться. Не быть выброшенным в пустоту в полночь, как обычно. Её беспамятство, её отсутствие волевого контроля, создавало странный буфер.
Часы тянулись мучительно медленно. Я существовал в темноте её отключённого разума, прислушиваясь к стуку её сердца, к шуму крови в висках. Я молился — кому, не знаю — чтобы она очнулась. Чтобы мой отчаянный шаг не сломал её навсегда.
Через несколько часов снаружи раздался стук в дверь. Настойчивый. Затем голос — женский, встревоженный.
–Оль! Ты там? Ты жива? Открой! Я уже третий день звоню, ты не берёшь! Я сейчас вызову полицию, я не шучу!
Соседка. Та самая, с которой они иногда пили чай. Её голос, полный настоящей, неподдельной заботы, прозвучал как луч света в этом кошмаре.
Тело Оли не откликнулось. Но её сознание, где-то в глубинах, дрогнуло. Я почувствовал слабый импульс, попытку вернуться. Стук в дверь не умолкал. Соседка действительно начала грозиться позвонить в экстренные службы.
Этот внешний шум, эта связь с живым миром, стала якорем. Я почувствовал, как сознание Оли, медленно и болезненно, начинает собираться обратно. Оно было другим. Потрёпанным. Шокированным до самого основания. Но оно возвращалось.
Она открыла глаза. Взгляд был мутным, невидящим. Она с трудом поднялась. Посмотрела на себя в зеркало, на своё бледное, осунувшееся отражение. В её голове уже не бушевал ураган вины. Там был странный, гулкий покой, как после бури. И знание. Глубинное, невыразимое словами знание о том, что она увидела. О той бездне.
Стук в дверь стал громче.
– Оля! Я слышу, ты двигаешься! Ради бога, открой или я вышибу дверь!
Оля медленно, будто скрипя всеми суставами, поднялась. Пошла, пошатываясь, к двери. Открыла её.
На пороге стояла заплаканная женщина лет пятидесяти, её соседка Тамара. Увидев Олю, она ахнула.
– Господи, дитятко, что с тобой? Ты как призрак! И что это у тебя на плече? Синяк!
Оля молчала. Она смотрела на Тамару, и в её глазах медленно появлялось осознание. Осознание того, что её ищут. Что кто-то беспокоится. Что она нужна здесь. Пусть даже только этой одной, взволнованной соседке.
– Я… я упала, – хрипло выдавила Оля. Это была первая за три дня связная фраза.
–Три дня! Три дня ты не выходила! Я думала, самое страшное! – Тамара втолкнулась в квартиру, обняла её за плечи, повела на кухню. – Сиди. Я чай сделаю. Господи, дочка, да на тебе лица нет…
Оля позволила вести себя. Она села на стул, уставившись в стол. В её голове теперь шла тихая, методичная работа. Обломки её прежней реальности — любовь, вина, предательство и чудовищный сон о чёрной, вечной пустоте, в котором не было ничего, кроме отчаяния и чужих смертей. Она не могла это осмыслить. Но одно она поняла с животной, инстинктивной ясностью, тот путь, на который она встала с лезвием в руке, ведёт не к покою. Он ведёт туда. В бесконечный кошмар, к которому она лишь на миг прикоснулась.
Она выпила чашку сладкого, обжигающего чая, и её тело содрогнулось, будто возвращаясь к жизни. Тамара болтала о чём-то, звонила врачу знакомому, суетилась.
А я чувствовал, как моё время истекает. Связь ослабевала. Но я также чувствовал нечто новое в Оле. Не решимость. Не счастье. А ярость. Тихую, холодную ярость. Не на себя. На него. На Влада. За его ложь. За его трусость. За то, что он чуть не увёл её за собой в ту пропасть, в которую сам так подло прыгнул. Эта ярость была сильнее депрессии. Она была энергией жизни, пусть и отрицательной.
Она подняла голову и посмотрела в пространство перед собой. Конечно, она не могла видеть меня. Но она чувствовала меня.
– Кто бы ты ни был… – прошептала она так тихо, что Тамара не услышала, – спасибо. И… прости. За то, что пришлось это увидеть.
Это были слова не сумасшедшей. Это были слова того, кто заглянул за край и отшатнулся.
Меня выдернули. Резко, болезненно. Ведь в этот раз меня отрывали от живого, тёплого, только что спасённого сердца.
Падение в пустоту на этот раз было иным. Оно не было наполнено отчаянием. Оно было наполнено… тишиной. Не мертвой, а содержательной. Я, Алексей, вечный свидетель, лежал в небытии и не чувствовал привычной гнетущей тяжести. Я чувствовал лёгкость. Странную, непривычную лёгкость.
Я не спас её в привычном смысле. Я не дал ей совет, не обнял, не нашёл для неё слов утешения. Я обжёг её душу правдой и ужасом так, что инстинкт самосохранения сработал сильнее, чем желание умереть. Это было жестоко. Но это сработало.
И в этом был смысл. Крошечный, зыбкий, но смысл.
Моё наказание не закончилось. В следующий раз я снова очнусь в чьём-то теле за мгновения до конца. Снова буду чувствовать чужую боль. Снова буду беспомощным свидетелем.
Но теперь я знал, что беспомощность не приговор. Что даже из глубин подсознания, даже будучи призраком, можно оставить след. Можно попытаться. Можно крикнуть так, что эхо этого крика, смешанное с чужим ужасом, возможно, заставит кого-то остановиться.
Я не искупил своей вины. И никогда не искуплю. Вина за две невинные жизни — моей жены и дочери — навсегда со мной.
Но, возможно, путь искупления лежит не в пассивном страдании. А в отчаянных, почти невозможных попытках помешать другим совершить ту же ошибку. Даже если шанс — один из миллиона. Даже если инструмент — лишь собственное, вывернутое наизнанку нутро, набитое болью самоубийц.
Теперь пустота вокруг меня больше не была просто пустотой. Она была пространством ожидания. Ожидания следующего крика. Следующей попытки.
Я закрыл глаза, те, которых у меня не было, и стал ждать. Жать следующей попытки кому-то помочь.
***
На следующий день Оля выбросила лезвие в мусоропровод. Она позвонила родителям. Сказала, что плохо себя чувствовала. Начала ходить на работу. По вечерам её навещала Тамара. Иногда Оля плакала. Чаще молчала и смотрела в окно. Но она больше не смотрела на лезвия, на верёвки, на таблетки. Она смотрела на жизнь. На ту самую, трудную, несправедливую, полную боли жизнь, которая всё-таки была лучше, чем та бесконечная, немая тьма, которую ей показали. Она выбрала жизнь.
Спасибо за внимание! Обязательно оставьте свое мнение в комментариях.
Прочитайте другие мои рассказы:
Не забудьте:
- Поставить 👍 если Вам понравился рассказ
- Подписаться 📌 на мой канал - https://dzen.ru/silent_mens