Билет до станции память
- - Ну какой-нибудь проходящий.» Свердловский? Пусть свердловский, какая разница. Нет купе? А плацкарт? А общий? Да какая разница». Проходящий поезд стоит в Рязани пять минут. Около четырех часов ему до Москвы. Столько же обратно. Это время для того, чтобы думать. И смотреть в окно, если не кромешная ночь, и привычно подставлять лицо однообразному мелколесью или рядам домов почти вдоль шпал, или машинам, машинам, машинам. И все-таки путь до Москвы дольше. В нем есть особое нетерпение, с которым совсем не считаются часовые стрелки. В Москву — значит к делу, без которого наскучило. Даже если прошло всего пять дней и Москва не успела просохнуть от той, с прошлого раза слякоти.
...Вчера на экскурсии к ней подошел очень уверенный в себе мальчик. И лет-то всего не больше шестнадцати, а говорит громко, без робости. Городской мальчик, как тысяча других городских мальчиков. Группа уже садилась вавтобус, и он подошел поблагодарить:
— Спасибо вам, Галина Петровна. Я в Константинове первый раз, а вы так хорошо про Есенина рассказали. Только я его стихи не люблю. Вот Высоцкий — другое дело...
Вскинула глаза, хотела задержать мальчишку, но «Икарус», блеснув затемненными стеклами, важно развернулся в сторону мокрого от снега шоссе. Откуда была группа? Не вспомнить. Их каждый день до двадцати, это около тысячи человек... А прошлым летом, когда домик Есенина утопал в мясном дурмане набравшей силу придорожной травы и над Константиновом поднялась густая пелена растревоженной сотнями ног пыли, встал у калитки немолодой человек в расстегнутой от ворота рубашке. Выдохнул:
— Вот это поэт. Вода родниковая — стихи. Пьешь и всё мало.. А ведь забывать стали. Сейчас, все больше Высоцкий.
Дорога подстегнула к воспоминаниям. Мальчик в «Икарусе» и взмокший от июльской жары старик. Уверенный голос одного и страдающий, тихий другого. Сергей Александрович Есенин и Владимир Семенович Высоцкий, вставшие рядом у воспетой в стихах калитки. Один здесь жил. Другой, может, никогда и не был. На ходу о большом не скажешь, и они остались без ответа, слова двух экскурсантов. Да и не нужен был им ответ, каждый сказал, что думал, имеет право. Но она, Галина Петровна Иванова, имеет право с ними не согласиться. Потому что давно уже два поэта поделили ее сердце на две равные; Честные части. Потому что давно уже между Москвой и Константиновом она перекинула свой мостик — проходящие скорые поезда и спешит по этому мостику то в одну сторону, то в другую. Спешит, боясь опоздать в Москву, и, устав от столичной суеты,— в Константиново. Не выматывает та дорога, не раздваивает душу, а дарит ей удивительную гармонию и покой.
На Таганке давали «Пугачева». В роли Хлопуши—Высоцкий. Бьется натянутым нервом голос: «Проведите,проведите ж меня к нему...». Напряжены до пределе мышцы обнаженного по пояс тела, обмякшими тряпками на нем — оковы. Галя в четвертом ряду партера. Повезло, случай... Сколько раз читала «Пугачева», рассказывала экскурсантам, знает наизусть монолог этого «местью вскормленного бунтовщика».
А слушает, как заново: «Верьте мне, я пришел к вам как друг. Сердце радо в пурге расколоться».
Надрывный голос и звенящая тишина. Напор чувств и хрупкая незащищенность. Она провела остаток той ночи на вокзале в Рязани, дожидаясь первого автобуса до Константинова. А дождавшись, едва успев переступить порог музейного архива, бережно положила на диск дорогую пластинку. Села, переведя дух. «Пугачева» читал сам поэт. Галина Петровна не раз слышала эту запись. Неожиданно сильный голос. Рвущаяся страсть. Открытые интонации. Потом еще и еще поездки в Москву. Надежда на чудо лишнего билетика. Но чудеса вообще чаще не происходят. Уставшая, садилась в поезд и, подремав на краешке вагонной полки среди тюков и чемоданов едущих далеко за Рязань попутчиков, скоротав предутренние часы на вокзале, добравшись до дома и наспех ополоснув холодной водой лицо, подтянутая, аккуратно причесанная, входила в музей, чтобы начать свой долгий рабочий день.
А потом был день, ставший бедой. Почему дни рождения поэтов мы узнаем только после их смерти? Татьянин день — говорили про 25 января старые люди. Родился Высоцкий — говорим мы про этот день сейчас. И. отнимая дату рождения от даты смерти, высчитываем — ему было бы сорок пять, сорок восемь. Сейчас — пятьдесят. За восемь лет со дня смерти поэта ниточка между Москвой и Константиновом не ослабела. Напротив, натянулась, стала прочнее и осязаемее. В архивах музея, в его экспозициях появилось много новых фотографий, копий писем, журнальных и газетных вырезок. Тысячи туристов уезжали из Константинова с большим чувством благодарности миловидной стройной женщине с чуть грустными глазами и неожиданной улыбкой. Гостеприимно раскрыв перед ними деревянную калитку Есенинского дома, она вводила их в удивительный мир поэзии, где каждая строчка—боль, а каждое слово-душевно и доверительно. Но ведь судьбы поэтов — особые судьбы и редко бывают удачливы. Поэтам суждено «рубцевать себя по нежной коже, кровью чувств ласкать чужие души». Она произносит строки Есенина здесь, в его доме, и люди, содрогнувшись от высветившейся общности поэтических судеб, может, сами вспомнят другие строчки: «Поэты ходят пятками по лезвию ноша и режут в кровь свои босые души». А потом она обязательно приведет их в мезонин кашинского дома, и они вместе послушают монолог Хлопуши. Сначала его прочитает Есенин, потом Высоцкий. Один с затертой пластинки, другой с новенькой магнитофонной ленты..
Эти параллели не самоцель. Это страстное желание сказать о поэзии как о великом служении, сказать вообще о русском поэте, страдающем, совестливом человеке. О миссии, не о прихоти. О таланте, о назначении. Групп будет много. Колхозники из- под Архангельска, ветераны труда из Орехово-Зуево, культпросветработники из Тбилиси, туристы из Стокгольма. Последние сделали ей подарок. Закончив экскурсию, как всегда стихами Есенина, она привычно поинтересовалась насчет вопросов. Туристы попросили разрешения... почитать стихи. И вот льется музыка есенинских строк. Родная музыка в скандинавской аранжировке. Они стоят у домика поэта, и тысячи снежинок ложатся под ноги далеким гостям. И синие сумерки висят над Константиновом, и светлой грустью наполняется сердце.
Дождавшись выходного, Галина Петровна снова едет в Москву. Эти поездки стали привычными, но цель их давно уже не лишний билетик. Она несколько лет назад предложила Театру на Таганке свою помощь в разборе архива Владимира Семеновича Высоцкого. Много черновой работы: разбор рукописей, всегда под рукой пишущая машинка. Она — опытный музейный работник, и ее труд профессионален. А то, что за сто верст, так ведь не киселя хлебать. Ее дорога — к Памяти поэта. А значит, не может быть утомительной. Когда-то давно она приехала в Константиново из благоустроенной квартиры под Николаевом. Дорога к памяти поэта оказалась не простой.. Вода в колонке, дрова нарубить, просушить, уложить в поленницы. Но была Поэзия, и был Поэт. С его взлетами и надеждами, с его жизнью, трепетом, с его ошибками и счастьем творчества, с его «черным человеком» и сплетнями досужих обывателей. Почему так уязвимы поэты? А им некогда защищаться.
И вот еще одна дорога. И еще один поэт. И память о нем, нашумевшем, громком, ярком, как большое и сильное пламя на большом и сильном ветру. А ведь тоже некогда было защищаться. И его мучил бессонницей черный человек «в костюме сером», и его учили не выпячиваться, не рифмовать «кричу—торчу», не писать про войну, потому что он о ней «ни сном, ни духом». А он рифмовал, выпячивался, писал. И... сорвался. Не мог не сорваться. Хотя так жаждал, если уж не дожить, «то хотя бы допеть». Ее память о поэте действенна. Галина Петровна не сидит с томиком его стихов под домашними ходиками, не вяжет джемпер под рвущуюся из пластинки хрипоту. У нее даже магнитофона нет, а значит, и пленок с его песнями. Она просто поднимается чуть свет от взвизгнувшего будильника и торопится на вокзал к проходящему поезду. В Moскву.В театр. Работать.
...Вереница «Икарусов» у домика Есенина в Константиново. Длинная очередь на январском морозе — к Высоцкому на Ваганьково. Она не придет сюда именно в день его рождения. Переждет, когда схлынет людской поток и, купив любимые Владимиром Семеновичей белые гвоздики, смущаясь, положит их на краешек могилы. И пройдет дальше, где возвышается белый памятник Есенину, и где до сих пор читают стихи про «несказанное, синее, нежное».
А под ноги будет ложиться снег, и она обязательно вспомнит: «Я по первому снегу бреду, в сердце ландыши вспыхнувших сил». И оглянется, и увидит край утопающей в цветах другой могилы. «Снег без грязи как долгая жизнь без вранья...»- это уже из магнитофона. Жизнь без вранья...Жизнь настоящих, истинно pycских поэтов. Не бывает она долгой, вот в чем все дело-то... Но зато долгой и благодарной бывает память о них.
Н. СУХИНИНА