Анна возвращалась домой глубокой ночью, и каждый её нерв, кажется, был натянут как струна. Самолёт из Питера задержали почти на четыре часа, потом была утомительная тряска в такси по разбитой дороге, от которой свело желудок и заныли виски. За окном мелькали сонные огни ночного города, но они не приносили успокоения, только подчёркивали усталость, копившуюся все эти две недели трудной командировки.
«Ничего, ничего, — твердила она про себя, закрывая глаза и прислоняясь головой к прохладному стеклу. — Сейчас приеду, приму душ, выпью чаю. Всё уже должно быть готово».
Мысль о доме, о своей собственной, почти отремонтированной квартире была тем маяком, что позволял терпеть все неудобства. Перед отъездом она оставила ключи младшей сестре, Вере, с чёткими, как ей казалось, инструкциями: живи, присматривай за строителями, проследи за доставкой кухни и главное — за установкой той самой хрустальной люстры, которую Анна выбирала полгода, раскачиваясь между классикой и модерном. Вера, жившая в спальном районе, с радостью согласилась пожить в центре, поближе к работе и своим любимым кофейням. За время отъезда она несколько раз звонила, звучала немного раздражённо, но уверяла, что всё идёт по плану.
«Люстру привезли, — отчитывалась она в последний раз, дня три назад. — Но устанавливать будут, когда ты приедешь, сама решишь, куда точнее. Обои почти поклеили. Двери ещё в процессе. С мебелью заминка, но это не страшно».
Анна тогда вздохнула с облегчением. Значит, под контролем. Значит, можно сосредоточиться на делах и не волноваться. Как же она ошибалась.
Такси, наконец, остановилось у знакомого подъезда. Анна с трудом выкатила чемодан, перевалила через неубранный у входа бордюр из плитки и, сглотнув ком раздражения от грязи в парадной, начала подниматься на свой четвёртый этаж. Лестница была усыпана песчинками и белыми разводами, похожими на следы шпаклёвки. Сердце ёкнуло тревожно.
Ключ с лёгким скрежетом повернулся в замке. Анна толкнула дверь — и застыла на пороге, словно вкопанная.
То, что открылось её взгляду, было похоже не на жилое помещение, а на декорацию к фильму про апокалипсис, устроенный ленивыми мародёрами. В прихожей громоздилась гора строительного мусора: обломки гипсокартона, скомканные обои, пустые банки из-под краски с засохшими разноцветными потёками по бокам, пластиковые бутылки и целлофановые пакеты, набитые чем-то твёрдым. Пол, некогда идеально ровный и чистый, был испещрён засохшими следами грязных ботинок, разводами непонятной жидкости и клочьями пыли. Воздух стоял тяжёлый, спёртый, пахнущий пылью, химией и сыростью.
Анна медленно, как во сне, прошла дальше. В гостиной, которая должна была стать её гордостью, царил не менее удручающий вид. Рулон обоев, дорогих, с шелкографией, валялся размотанным в углу, на нём кто-то оставил отпечаток подошвы. Сами стены были оклеены криво, с пузырями и расходящимися стыками, да ещё и не тем рисунком вверх, как она специально оговаривала. Посреди комнаты, накрыв защитную плёнку, горой возвышались картонные коробки, заваленные сверху обрезками того же самого материала, кусками скотча и обрывками упаковки. Инструменты — шпатели, валики, ведёрки с засохшей краской — были разбросаны с беспечностью, достойной художника-абстракциониста.
«Вера... — прошептала Анна, и в голосе её уже дрожала не усталость, а нарастающая, пугающая ярость. — Что же ты наделала?»
Она не успела даже снять пальто, как в квартире раздался резкий, настойчивый звонок в дверь, почти сразу перешедший в глухие, раздражённые удары кулаком. Анна вздрогнула, подошла и рывком открыла дверь.
На пороге стояла соседка снизу, Марья Петровна, женщина лет шестидесяти с строгим, насупленным лицом и сверлящим взглядом.
— Долго ещё у вас это безобразие будет? — начала она без предисловий, голос дрожал от негодования. — Днём и ночью грохот, топот, дверь в подъезд нараспашку! Всю лестницу землёй занесли! Я спать не могу! Заявление в управляющую компанию напишу, в полицию! Понятно?
— Марья Петровна, я только что приехала... — попыталась вставить слово Анна, но та её не слушала.
— И что, что приехала! Порядок наведи! Или ты думаешь, одна здесь живёшь? — фыркнув, соседка развернулась и засеменила вниз по лестнице, оставив Анну один на один с хаосом и бешено стучащим сердцем.
Голова раскалывалась. Всё внутри кипело. Анна сбросила пальто прямо на грязный пол, нащупала в сумке телефон. Пальцы дрожали, когда она набирала номер сестры.
Трубку взяли не сразу. Наконец, послышался сонный, недовольный голос Веры.
— Алло? Анна? Ты что, в три часа ночи звонишь?
— Я дома, — прошипела Анна, с трудом сдерживаясь. — Дома, Вера! И ты можешь объяснить, что это за цирк тут устроен? Что за бардак?!
На том конце провода наступила короткая пауза.
— Какой бардак? Я же всё проверила перед отъездом, вроде нормально.
— НОРМАЛЬНО?! — голос Анны сорвался на крик. Она зажмурилась, чувствуя, как подступают слёзы бессильной злости. — Ты называешь это нормально?! Здесь прохода нет от мусора, обои поклеены криво и не теми сторонами, инструменты валяются где попало! Соседка грозится полицией! Где уборка? Где контроль? Я же просила тебя!
В голосе Веры послышались нотки обороны и ответного раздражения.
— А я что, твой прораб, что ли? Я делала, что могла! Рабочие постоянно жаловались, что то не привезли, это забыли! До тебя не дозвониться! Я на работу езжу с этой стороны города, ты думаешь, мне легко было туда-сюда мотаться?
— Ты там жить должна была! — всплеснула руками Анна, хотя сестра этого видеть не могла. — Я ключи дала, чтобы ты жила и следила! Это же логично!
— Я не обязана была жить! — уже кричала в ответ Вера. — Мне неудобно! Ты думаешь только о себе и своём ремонте! Спасибо, что вообще приезжала иногда! Больше, чем ты заслуживаешь!
Холодная ярость накрыла Анну с головой. Все старые обиды, вся многолетняя конкуренция, вечное чувство, что она, старшая, всё тянет на себе, а младшая лишь пользуется, вылезли наружу.
— За что спасибо? — ледяным тоном спросила она. — За то, что ты наобещала, а на деле снова подвела? За то, что у меня теперь вместо квартиры помойка? Ты всегда так! В детстве за тебя уроки делала, в институте курсовые помогала писала, а ты...
— Ага, начинается! — перебила её Вера, и в её голосе тоже зазвенели слёзы, но от злости. — Вечная отличница, вечная правильная! А по факту ты просто скидываешь на меня свои проблемы! Оставила тут всё, никаких чётких инструкций, только «проследи, проконтролируй»! А сама пропадала! И вместо того чтобы спросить, как у меня дела, как я себя чувствую, ты только и твердила: «Ремонт, мебель, люстра»! Я человек, а не твой бесплатный надсмотрщик!
— А ты ведёшь себя как избалованный ребёнок! — парировала Анна. — Вспомни, кто всегда вытаскивал тебя из передряг? Кто за тебя отвечал перед родителями? А ты только и могла, что ябедничать и делать вид, что тебя все обижают!
— Ты меня никогда не ценила! Для тебя я всегда была неумехой и дурой! — выкрикнула Вера. — Я старалась, ездила, звонила, а тебе всё мало! Тебе всегда мало!
В пылу ссоры Анна вдруг резко вспомнила. Люстра. Тот самый хрустальный шедевр, ради которого она экономила полгода.
— Где моя люстра? — спросила она, резко сменив тему и оглядывая заваленную комнату. — Ты сказала, её привезли.
— Она в коробке! — раздражённо буркнула Вера. — Там, в углу.
— Я её не вижу! — Анна вглядывалась в груду коробок, но ничего похожего на аккуратную упаковку от светильника не обнаруживала.
— Так глаза протри! — огрызнулась сестра.
Терпение Анны лопнуло окончательно.
— Хорошо. Приезжай. Сейчас же приезжай и покажи мне, где она. Прямо сейчас.
— Ты с ума сошла? Сейчас ночь!
— ИЛИ Я САМА ПРИЕДУ К ТЕБЕ И ВЫТАЩУ ТЕБЯ ОТТУДА ЗА ВОЛОСЫ! — проревела Анна в трубку.
На том конце коротко выдохнули. — Ладно. Жди.
Анна вызвала такси для Веры, скинув ей адрес через приложение. Следующие двадцать минут она провела, бесцельно бродя по опустошённой квартире, пиная ногой мусор и с трудом сдерживая дрожь. В голове проносились обрывки мыслей: как теперь всё переделывать, сколько денег ещё вбухать, как успокоить соседей, и главное — это предательство, вот что больнее всего. Предательство родного человека.
Наконец в подъезде хлопнула дверь, за ней — быстрые, тяжёлые шаги по лестнице. Дверь в квартиру распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. На пороге стояла Вера. Она была в спортивных штанах и растянутой кофте, волосы собраны в небрежный хвост, лицо раскраснелось от злости и ночной дороги. Она тяжело дышала, сверкая глазами.
— Ну? Где твоя драгоценная люстра? — проворчала она, проходя внутрь.
— Вот я и спрашиваю! — Анна махнула рукой в сторону хаоса.
Вера окинула комнату взглядом, нашла его и резко направилась к той самой груде коробок в центре. Она подошла к одной, невзрачной, сверху заваленной обрезками обоев и скотчем, которую Анна приняла за очередную упаковку от стройматериалов.
— Вот она! — почти выкрикнула Вера и с силой пнула коробку ногой.
Картон качнулся, с него посыпались клочки бумаги и скотча, и из-под них блеснул гранёный хрусталь. Удар оказался слишком сильным. Коробка опрокинулась на бок, и из её раскрывшихся недр с оглушительным, душераздирающим грохотом вывалилась на бетонный пол та самая люстра. Звон разбивающегося стекла был похож на тысячи крошечных колокольчиков, бьющихся о камень. Хрустальные подвески, плафоны, декоративные элементы — всё разлетелось на сотни острых осколков, рассыпавшись по плёнке мерцающим, бесполезным бриллиантовым дождём.
Наступила мёртвая тишина, которую нарушал лишь тихий, шипящий звук покатывающихся по полу осколков.
Анна не сразу поняла, что произошло. Она смотрела на осколки, потом на сестру, потом снова на осколки. В глазах потемнело.
— Ты... что ты наделала? — выдохнула она, и голос её был тихим и страшным.
Вера отступила на шаг. На её лице на секунду мелькнуло что-то похожее на ужас, но тут же сменилось новой волной агрессии. Слёзы, давно стоявшие в её глазах, покатились по щекам, но это были слёзы чистой, беспримесной ярости.
— Так тебе и надо! — хрипло выкрикнула она. — Ты всегда придираешься! Ко всему придираешься! Всё, что я делаю, для тебя плохо, неправильно, не так! Может, хватит?!
Эта фраза стала последней каплей. Какая-то пружина внутри Анны лопнула. Всё — усталость, разочарование, годы накопленных обид, чувство несправедливости — вырвалось наружу. С криком, больше похожим на рык, она бросилась на сестру.
И Вера не отступила. Она встретила её напором.
Это была не драка взрослых женщин. Это был регресс в самое глухое и безнадёжное детство. Они сцепились, как два котёнка, забыв о силе, о возрасте, о достоинстве. Анна вцепилась в небрежный хвост Веры, та схватила её за распущенные волосы. Они повалились на грязный пол, покрытый защитной плёнкой, которая с треском рвалась под ними. Вокруг поднимались клубы пыли и мелкой крошки. Анна пыталась прижать сестру, Вера вырывалась, лягаясь и царапаясь. Они катались по полу, сшибая ногами остатки коробок, разбрасывая инструменты. Анна кричала что-то про ответственность и вечный эгоизм, Вера — про контроль и вечные нравоучения. Они шлёпали друг друга чем попало: Анна заехала сестре по плечу скомканным куском линолеума, Вера швырнула в неё валик для краски, оставив на блузке жирный синий мазок.
Они были похожи на двух разъярённых, обиженных на весь мир девочек, выясняющих, кому достанется лучшая кукла. Пыль стояла столбом в луче света от уличного фонаря, пробивавшегося в незавешенное окно. В этом призрачном свете две фигуры, мелькавшие в клубках пыли, выглядели сюрреалистично и жалко.
Они так увлеклись, что не услышали осторожных шагов в подъезде и не заметили, как дверь, оставшаяся распахнутой после визита Веры, приоткрылась ещё шире.
На пороге замер мужчина. Лет тридцати пяти, в домашней толстовке и тренировочных штанах, с разбуженным и крайне озадаченным выражением на славянском, приятном лице. Он несколько секунд молча наблюдал за происходящим, его взгляд скользил по летающим в воздухе валикам, по женщинам, катающимся по полу в облаке побелки, по осколкам хрусталя, сверкавшим, как слезы. Картина, мягко говоря, выходила за рамки обычного соседского быта.
Он кашлянул. Никакой реакции. Тогда он сказал громко и чётко, с лёгким, но твёрдым упрёком в голосе:
— Девушки! Прошу прощения, что вмешиваюсь, но... что здесь происходит? Мне нужно вызвать кого-то? Полицию, скорую?
Голос, спокойный и баритональный, прозвучал как удар хлыста. Сёстры замерли в самой эпицентре потасовки. Анна сидела верхом на Вере, держа её за запястья. Вера пыталась вырваться, упираясь коленом ей в живот. Они обе обернулись на дверь, запыхавшиеся, с безумными глазами, с волосами, покрытыми белой пылью и торчащими в разные стороны, с лицами, испачканными в грязи, краске и следах слёз. Их дорогая, модная одежда представляла собой жалкое зрелище.
Сосед стоял, слегка склонив голову набок, и ждал объяснений. В его взгляде читалось скорее любопытство и лёгкая усталая снисходительность, чем испуг или осуждение.
Мозг Анны, отключённый яростью, заработал с чудовищной скоростью. Стыд, жгучий и всепоглощающий, накрыл её с головой. Она, Анна Сергеевна, старший менеджер с безупречной репутацией, обладательница дорогого костюма, валялась на полу в пыли, дерясь с сестрой, как дворовая школьница. И всё это видел абсолютно незнакомый, при этом весьма симпатичный мужчина. Мысли метались, пытаясь найти хоть какое-то правдоподобное оправдание этому сумасшествию.
— Всё... всё в порядке, — выдавила она наконец, поспешно отползая от Веры и пытаясь приподняться. Голос её звучал хрипло и неестественно высоко. — Мы просто... это...
Вера, лежа на полу, тоже пришла в себя. Её взгляд встретился с взглядом Анны. И в этой секунде, сквозь туман злости и стыда, между ними пробежала какая-то искра, отзвук давнего, детского соучастия в шалостях. Вера села, отряхнула руки и неожиданно выдала, глядя на соседа с наигранной улыбкой:
— Мы... репетируем. Да. Нас пригласили в одно шоу... э-э-э... «Семейные разборки». Мы из любительского театра. Готовим сцену. Простите, что ночью. Звукоизоляция тут плохая, да?
Анна едва не фыркнула сквозь ком в горле. «Семейные разборки»? Боже, это же ужасно. Но другого выхода не было. Она поспешно кивнула, смахивая пыль со щёк.
— Да, да, именно так. Очень реалистично получилось, правда? — она попыталась улыбнуться, но получилась жалкая гримаса. — Простите, что побеспокоили. Ремонт... всё это нервы.
Сосед медленно перевёл взгляд с одной «актрисы» на другую. Он явно не купился на эту нелепую историю, но решил не усугублять. Уголки его губ дрогнули в лёгкой, почти незаметной усмешке.
— Понятно, — сказал он спокойно. — Только, будьте добры, потише. И дверь на ночь закрывайте. Весь подъезд, честно говоря, уже измучился от стройки. Марья Петровна снизу, кажется, на взводе.
— О, мы закончили! — поспешно сказала Анна, вставая на ноги и пытаясь пригладить свои побелевшие волосы. — Ремонт почти завершён. Обещаю, больше шума не будет. И... ещё раз простите.
— Не за что, — кивнул сосед. Его взгляд на секунду задержался на Анне, и ей почудилось в нём что-то вроде... любопытства? Заинтересованности? А может, ей просто мерещилось от стыда. — Спокойной ночи. И удачи с... репетицией.
Он ещё раз кивнул и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
В квартире воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием сестёр. Анна медленно опустилась на единственный стул, не заваленный хламом. Вера осталась сидеть на полу среди осколков, обхватив колени руками. Гнев ушёл, оставив после себя пустоту, усталость и тот самый неприкрытый стыд.
Анна посмотрела на разбитую люстру, на бардак вокруг, на сестру — такую же жалкую и растерянную, как она сама. И вдруг что-то щёлкнуло внутри. Это же смешно. До абсурда смешно. Две взрослые тётки, руководящие отделами и проектами в жизни, ночью дерутся из-за кривых обоев и разбивают люстру, как героини дешёвого ситкома.
Неожиданно тихий, сдавленный смешок вырвался у Веры. Она сидела, уткнувшись лицом в колени, и её плечи тряслись.
— «Семейные разборки», — прохрипела она сквозь смех. — Боже, Анна, это же гениально. Он же нам не поверил ни на секунду.
Анна тоже не выдержала. Хохот, нервный, истеричный, но всё же хохот, поднялся из её груди. Она захохотала, давясь слезами и пылью, указывая пальцем на синее пятно от валика на своей блузке.
— Посмотри на себя! Ты похожа на смурфика, проигравшего драку!
— А ты на привидение, которое неудачно материализовалось! — фыркнула Вера, вытирая смешливые слёзы грязным рукавом.
Они смеялись, сидя среди руин, пока животы не заболели от напряжения. Когда смех стих, наступила другая тишина — не тягостная, а какая-то облегчённая, пустая.
— Ладно, — вздохнула Анна, первой нарушив молчание. Она подняла с пола тот самый валик, посмотрела на него, потом на сестру. — Сколько бы мы ни колотили друг друга малярными инструментами... ты всё равно остаёшься моей сестрой. Идиоткой, безответственной, вечно всем недовольной идиоткой, но... сестрой.
Вера подняла на неё глаза. В них уже не было злости, только усталость и что-то похожее на сожаление.
— Это взаимно, — тихо сказала она. — Зануда, контролёрша, вечно всем недовольная зануда. Но... да.
— Но это не значит, что я тебя прощаю просто так, — добавила Анна, и в её голосе снова зазвучали твёрдые нотки. — С тебя новая люстра. Такой же модели. И ты лично будешь наблюдать за её установкой, стоя на стремянке.
Вера усмехнулась, но кивнула.
— Договорились. Только давай выберем такую, чтоб по прочнее. На случай, если снова полезем в драку. Чтоб и биться хорошо, и не жалко было.
— Пф, — фыркнула Анна, но в голосе уже не было прежней желчи. — Удивительно, как ты умудряешься сочетать в себе вредность и полное отсутствие логики.
— Это у нас семейное, — парировала Вера, с усилием поднимаясь с пола и отряхиваясь. Она подошла к окну, посмотрела в тёмную улицу. — Не отрицай. Кстати... а сосед твой ничего. Симпатичный. Спокойный такой.
Анна почувствовала, как по щекам разливается лёгкий румянец. Она отвернулась, делая вид, что изучает повреждения на стене.
— Какие ещё глазки? При чём тут он? Я в этой пыли и краске выглядела, как чучело огородное.
— Вот именно, — Вера обернулась, и на её лице появилась хитрая, сестрински-дразнящая улыбка. — Если после такого зрелища он не вызвал санитаров, а просто вежливо попросил не шуметь... Значит, он или святой, или ты ему приглянулась. Я склоняюсь ко второму.
В груди у Анны что-то ёкнуло — глупо, нелепо, но приятно. Она быстро подавила это чувство.
— Ты просто завидуешь, что он посмотрел на меня, а не на тебя, разодранную, как кошка.
— Завидовать? — Вера закатила глаза с преувеличенным презрением. — Уволь. У меня, между прочим, своя жизнь. Работа, планы. И парень, кстати, есть. Я тебе просто не говорила. Но... — она прищурилась, — если этот твой сосед вдруг окажется твоим суженым, я буду только рада. Может, он тебя наконец-то приручит, и ты перестанешь срывать свою организаторскую злость на мне. Все в выигрыше: ты орёшь — он успокаивает. Ты что-то ломаешь — он чинит. Ты зовёшь меня на помощь — он тебя увозит в романтическое путешествие подальше от стройки. Гениальный план.
Анна невольно усмехнулась, представляя эту нелепую картинку.
— Знаешь, ты невыносима. Но в этой своей безумной идее есть доля... странной логики. Иногда я готова с тобой согласиться.
Они улыбнулись друг другу — устало, по-детски, с остатками былой обиды, но уже без злобы. Несмотря на разбитые люстры, испорченные обои и годы взаимных претензий, их связь, эта причудливая, колючая сестринская нить, порваться не могла. Она только спутывалась ещё сильнее, создавая новые, причудливые узлы.
***
Прошло чуть больше двух недель. Хаос постепенно был разобран, мусор вынесен, рабочие (уже другие, под строгим надзором обеих сестёр, которые на удивление слаженно действовали в этом вопросе) переклеили обои и установили двери. Новая люстра, выбранная совместно (и действительно, более прочная), висела в гостиной, отбрасывая на стены мягкие блики. Квартира наконец-то начала походить на жильё, а не на полигон.
Вечер был тихим, предвечерним солнце заглядывало в окна, окрашивая свежевыкрашенные стены в тёплый персиковый цвет. Анна, в удобных домашних брюках и мягкой блузе, пила чай на кухонном острове, любуясь видом на почти готовое жилище. Оставались мелочи: развесить картины, расставить книги... И, возможно, купить цветов. В дверь постучали — нежно, но уверенно.
Сердце почему-то ёкнуло. Анна подошла, посмотрела в глазок — и замерла. На пороге стоял он. Тот самый сосед. В джинсах и простой рубашке, в руках держал небольшой свёрток, аккуратно завёрнутый в крафтовую бумагу и перевязанный бечёвкой.
Анна быстро провела рукой по волосам, сделала глубокий вдох и открыла дверь.
— Добрый вечер, — сказала она, и её голос прозвучал чуть тише, чем она хотела.
— Добрый вечер, — улыбнулся он. Улыбка у него была лёгкая, согревающая. — Я... не помешал? Видел, что у вас, кажется, наконец-то тишина и покой. Решил поздравить с окончанием эпопеи.
— О, нет, не помешали, конечно! — поспешно ответила Анна, отступая и жестом приглашая войти. — Проходите, пожалуйста. Входите. Только прошу прощения, ещё не всё обустроено...
Он переступил порог. Дверь мягко закрылась за его спиной, и в квартире вдруг стало как-то уютнее, завершённее.
— Это ничего. Главное, что войти можно, не рискуя жизнью, — пошутил он, оглядывая чистые стены и аккуратный пол. Его взгляд остановился на люстре. — О, а это красиво. Не та, что... э-э-э... пострадала в ходе «репетиции»?
Анна покраснела, но тоже улыбнулась.
— Нет, та отправилась на покой. Это новая. Боевая, — она не удержалась от шутки.
Он рассмеялся — приятным, грудным смехом.
— Здорово. Значит, следующие «репетиции» пройдут без потерь среди реквизита. Я, кстати, Андрей. Снизу живу.
— Анна. Очень приятно, — она кивнула. — Может, чаю? Или кофе? Я как раз заварила.
— Спасибо, но я, пожалуй, откажусь, — он протянул ей свёрток. — Я на самом деле с небольшим миротворческим визитом. И с подарком. От всего подъезда, можно сказать. Марья Петровна, правда, сказала, что я дурак, но я всё же рискнул.
Заинтересованно, Анна развязала бечёвку и развернула бумагу. Внутри лежала небольшая, но изящная керамическая фигурка — домовёнок, уютно устроившийся на черепице, с доброй, немного хитрой улыбкой. Символ дома, уюта, защиты.
— Ой... — Анна подняла на него глаза. — Это... это так мило. Спасибо огромное. Пожалуйста, передайте и Марье Петровне, что я очень сожалею о тех неудобствах и готова лично зайти к ней с извинениями и... ну, может, с пирогом.
— Не откажется, уверен, — кивнул Андрей. Его взгляд был тёплым и внимательным. — А я... я ещё принёс вот это. На случай, если пирог выйдет не очень. — он достал из кармана куртки аккуратную бутылочку красного вина. — Для дома. Чтобы сразу правильно начать.
Анна посмотрела на вино, на домовёнка, на его спокойное, открытое лицо. И поняла, что в этот момент, в этой ещё пахнущей краской, но уже её квартире, его присутствие — это именно то, чего не хватало, чтобы почувствовать: это больше не просто помещение. Это дом. В котором может случиться всё что угодно. Даже что-то очень хорошее.
— Вы знаете, Андрей, — сказала она, беря у него бутылку и встречая его взгляд. — А чай может и подождать. Может, откроем это вино? Я как раз нашла два целых бокала. Не битые.
Он улыбнулся, и в его глазах отразился мягкий свет новой, боевой люстры.
— Это звучит как прекрасное начало.
И когда он переступил порог кухни, а за окном окончательно стемнело, зажигая вечерние огни города, Анна подумала, что сестра, как это ни странно, иногда может быть права. И что некоторые ремонты заканчиваются не просто новым интерьером, а чем-то гораздо более важным и тёплым.
