— А ты думала, Катенька, что мужик — это навсегда? Мужик, он как старая форточка: чуть сквозняк посильнее — и всё, улетел, только петли скрипят. А мать — это фундамент!
Эти слова Антонины Павловны, сказанные ею ещё на свадьбе под звон бокалов, набатом гудели в голове у Кати. Она стояла посреди прихожей, не снимая промокшего плаща, и жадно втягивала носом воздух. Пахло не дождём и не сыростью, которую она принесла с улицы. Пахло густо, приторно-сладко, с нотками гвоздики и иланга.
«Красная Москва».
Этот запах ни с чем не спутаешь. Тяжёлый, властный аромат, который, казалось, въедался в обои, в ламинат, даже в зеркало. Катя медленно выдохнула. Костя, её муж, этот запах на дух не переносил — у него с детства на такие резкие отдушки начинался чих, глаза слезились так, будто он лук резал в промышленных масштабах. Значит, Кости дома не было. Или он уже сбежал, задыхаясь.
Катя скинула туфли, стараясь не шуметь, хотя кого бояться в собственной квартире? Прошла в спальню. Кровать заправлена идеально — уголок к уголку, покрывало натянуто, как барабан. Костя так не умеет, он вечно комкает плед. На прикроватной тумбочке, прямо на том месте, где муж обычно бросает часы, лежало нечто яркое.
Заколка.
Дешёвая, ядовито-розового цвета, из ломкого пластика, с отвалившимся стразом посередине. Катя взяла её двумя пальцами, словно улику на месте преступления. Волос, запутавшийся в пружинке, был крашеным, жёстким и цвета пережжённой соломы.
Первая мысль, горячая и глупая, метнулась было в сторону измены. Ну, знаете, классика: муж привёл молодуху... Стоп. Какая молодуха с такой заколкой? Это уровень ларька «Все по 50» на вокзале. Да и Костя — эстет, блин. Он носки по цвету к настроению подбирает, а тут — розовый пластик.
Катя села на край кровати, вертя в руках находку. Картинка складывалась, как пазл, в котором не хватало пары деталей, но суть была ясна. Запасные ключи. Те самые, которые они дали Антонине Павловне «на всякий пожарный случай» года три назад. Случай, видимо, настал.
Свекровь решила поиграть в детектива. Или, вернее, в режиссёра драмы под названием «Развод неблагодарного сына». Сценарий примитивный: жена приходит, видит чужую вещь, чует чужие духи (причём такие, чтоб наверняка пробрало), устраивает скандал, собирает вещи. Занавес.
— Ну уж нет, — прошептала Катя, сжимая пластмасску в кулаке так, что острые зубчики впились в ладонь. — Фигушки вам, мама. Не на ту напали.
Она встала, рывком распахнула окно, впуская холодный осенний воздух. Пусть выдувает этот душный «фундамент». Потом достала телефон. Нужно было действовать быстро, пока Костя не вернулся с работы. Истерить? Глупо. Плакать? Ещё чего.
Слесарь приехал через сорок минут. Мужичок был хмурый, пах табаком и, кажется, вчерашним весельем, но дело своё знал.
— Заело, говорите? — он недоверчиво косился на вполне рабочий с виду замок.
— Заело, — твёрдо кивнула Катя, опираясь плечом о косяк. — Ключ проворачивается плохо. Страшно, знаете ли, однажды остаться на улице. Или, наоборот, обнаружить гостей, которых не ждали.
— Хозяин — барин, — пожал плечами мастер, врубая дрель.
Когда Костя вернулся вечером, квартира сияла чистотой и пахла лимоном — Катя вымыла полы с ядерным средством.
— Привет, — муж чмокнул её в щёку и тут же повёл носом. — А чего у нас так... стерильно? И холодно?
— Проветривала, — Катя улыбнулась, помешивая рагу. — Представляешь, замок сегодня взбесился. Ключ застрял, еле вытащила. Пришлось срочно мастера вызывать, менять всё к чертям.
— Да ладно? — Костя удивился, доставая из кармана свою связку. — Вроде нормально работал утром.
— Ну, металл устал, наверное. Как и я. Держи новый комплект.
Она протянула ему ключи, внимательно глядя в глаза. Костя был спокоен, как танк. Ни тени вины, ни бегающего взгляда. Он реально ничего не знал. Значит, мама действовала в одиночку, партизанила, пока сын на работе.
— А маме надо бы новые завезти, — простодушно ляпнул Костя, накладывая себе рагу. — А то вдруг чего.
— Завезём, — легко согласилась Катя. — Как-нибудь потом. Когда дубликаты сделаем. А то мастер всего два ключа оставил, представляешь? Дефицит у них, говорит.
Костя пожал плечами и уткнулся в тарелку. Прокатило.
Настоящее шоу началось через два дня. Была суббота, они лениво валялись перед телевизором, доедая пиццу. Звонка в дверь не последовало. Сначала послышалось деликатное шуршание, потом — уверенный лязг ключа, вставляемого в скважину. Ключ вошёл, но поворачиваться отказался.
Катя замерла, прижав палец к губам, глядя на ошарашенного мужа.
За дверью послышалось недовольное кряхтение, потом снова лязг, уже агрессивнее. Кто-то настойчиво пытался проникнуть внутрь, дёргая ручку.
— Это кто там? — шёпотом спросил Костя, приподнимаясь.
— Вор, наверное, — так же шёпотом ответила Катя. — Или привидение с мотором.
Наконец, раздался требовательный звонок. Длинный такой, нервный. Катя, поправив халат, пошла открывать. На пороге стояла Антонина Павловна. Вид у неё был такой, будто она проглотила лимон целиком, не жуя. В руках — пакет с пирожками, на лице — боевая раскраска обиженной добродетели.
— Ой, Антонина Павловна! — всплеснула руками Катя, не давая свекрови и слова вставить. — А мы вас не ждали! Звонок не работает что ли? Слышу — кто-то скребётся, думала, мыши!
— Какие мыши, Катерина? — свекровь попыталась пройти внутрь, но Катя так удачно встала в проёме, что протиснуться было невозможно. — Я ключом открываю, а он не подходит! Вы что, замки сменили? И матери ни слова?
— Ой, точно! — Катя хлопнула себя по лбу. — Представляете, сломался замок-то! Прямо беда. Пришлось менять. А вам сказать забыли, замотались совсем.
Костя выглянул из комнаты, жуя корку от пиццы:
— Мам, привет! Проходи, чего на пороге стоишь?
Антонина Павловна шагнула в прихожую. Она метнула на невестку взгляд, полный холодного яда, но тут же натянула улыбку для сына.
— Да вот, пирожков вам принесла... А то ж вы, поди, на сухомятке сидите.
Катя мило улыбнулась и полезла в карман висевшего на вешалке пальто.
— Кстати, Антонина Павловна, хорошо, что вы зашли. Я вам кое-что вернуть хотела. Вы в прошлый раз, когда цветы поливать приходили... или когда там? В общем, забыли.
Она протянула свекрови розовую заколку.
В прихожей повисла тишина. Костя перестал жевать. Свекровь побагровела, пятна пошли по шее вверх, к тщательно уложенным волосам. Она узнала «улику». Ещё бы не узнать.
— Это... это не моё, — выдавила она, глядя на пластиковую дешёвку как на дохлую мышь.
— Да что вы? — удивилась Катя. — Странно. Лежала у нас в спальне, на тумбочке. Я думала, может, вы причесаться решили, пока нас ждали. Ну, если не ваша, то, наверное, уборщица приходила... Призрачная.
Костя нахмурился:
— Кать, ты чего? Какая уборщица?
— Не знаю, Костик, — Катя невинно хлопала ресницами, глядя прямо в глаза свекрови. — Но не мог же ты привести домой женщину с таким... специфическим вкусом? Правда, Антонина Павловна? Это ведь какой-то совсем дурной тон.
Свекровь выхватила заколку, сжала её в кулаке и процедила:
— Может, и моя. У меня много мелочей, за всем не уследишь. Голова болит что-то... Я пойду, пожалуй. Пирожки на тумбочке.
Она вылетела из квартиры быстрее, чем пробка из шампанского.
— Странная она сегодня, — резюмировал Костя, закрывая дверь. — И замок ей не тот, и заколка...
— Возраст, — вздохнула Катя, закрывая новый замок на два оборота. — Ключи ей пока не дадим. А то потеряет ещё, раз такая забывчивая стала.
Затишье длилось недели две. Катя понимала: это не конец. Антонина Павловна была женщиной старой закалки, из тех, кто считает, что проигранный бой — это просто повод перегруппировать войска. И повод нашёлся. Ремонт.
Они давно планировали переделать кухню. Плитка отваливалась, обои выцвели. Костя, вечно занятый на работе, всё откладывал, но тут мама насела:
— Костик, ну сколько можно в свинарнике жить? У меня есть Виталик, сын подруги. Золотые руки, берёт по-божески, свой человек! Он вам всё за неделю сделает, как в лучших домах Парижа!
Катя была против «своих», но Костя упёрся. Экономия бюджета плюс мамино одобрение — гремучая смесь для мужчины, который хочет покоя.
— Ладно, — согласилась Катя. — Но если он начнёт халтурить, я его выгоню.
Виталик пришёл в понедельник. Высокий, плечистый, с наглой ухмылочкой и взглядом мартовского кота. Он окинул кухню оценивающим взглядом, потом перевёл этот взгляд на Катю.
— Ну, хозяйка, фронт работ ясен. Будем творить красоту? Или вы предпочитаете... жёсткий стиль?
— Я предпочитаю качественную кладку плитки, — сухо отрезала Катя. — Чайник не трогать, перекур на балконе.
Поначалу всё шло сносно. Виталик стучал молотком, пылил, мешал раствор. Но стоило Косте уйти на работу, как «мастер» начинал спектакль.
— Катюш, а подай водички, а то руки грязные, — просил он с томным придыханием.
Или, проходя мимо неё в узком коридоре, якобы случайно задевал плечом, задерживаясь чуть дольше положенного.
— Тесно у вас тут, — шептал он, и от него пахло дешёвым одеколоном и ментоловыми сигаретами. — Двоим не разойтись. А может, и не надо расходиться?
Катя терпела. Она видела эту игру насквозь. Виталик был не просто плиточником, он был торпедой. Заряженной торпедой, которую пустили в борт её семейной лодки. Антонина Павловна явно провела инструктаж.
На третий день Катя работала из дома, сидела с ноутбуком в гостиной. Костя уехал в командировку на сутки — идеальное время для диверсии.
Виталик вышел из кухни, вытирая руки тряпкой. Футболка на нём была обтягивающая, мышцы играли — явно красовался.
— Скучаешь? — он прислонился к дверному косяку. — Муж-то у тебя трудоголик. А женщине внимание нужно. Тепло...
— Виталик, плитка сама себя не положит, — не отрываясь от экрана, бросила Катя.
— Да ну её, эту плитку, — он шагнул в комнату. — Слушай, Кать, ну мы же взрослые люди. Я вижу, как ты на меня смотришь.
— Как на проблему, которую надо решить, — уточнила она.
Он рассмеялся, неприятно, низко:
— Ой, да ладно ломаться. Тётя Тоня говорила, ты с огоньком. Говорила, ты налево поглядываешь...
Катя замерла пальцами над клавиатурой. Вот оно. Прокололся, дурачок. Слишком торопился отработать гонорар.
Она медленно закрыла ноутбук. Сердце колотилось, но разум был холоден, как скальпель. Нужно было зафиксировать этот момент. Слова к делу не пришьёшь, а вот запись...
Она незаметно коснулась экрана телефона, лежащего на столе.
— Так и сказала? — переспросила Катя, поворачиваясь к нему и изображая интерес. — Что я с огоньком?
Виталик, почуяв слабину, подошёл ближе. Навис над ней.
— Ну да. Сказала, вы всё равно скоро разбежитесь. Квартира Косте останется, а ты... ну, тебе утешение нужно. Я, кстати, дорого беру за утешение, но для тебя — скидка.
Он потянулся рукой к её плечу. Катя резко встала, отходя к окну.
— А бонус она тебе пообещала? За развал семьи?
— Ну... — Виталик ухмыльнулся, чувствуя себя победителем. — Обещала премию, если процесс пойдёт быстрее. Сказала, мол, нужны доказательства, что ты гулящая. Фото там, или просто... ситуация. Но я же не только ради денег, Кать. Ты правда классная.
— Премия, значит, — громко и чётко произнесла Катя. — За доказательства измены. И часто ты так подрабатываешь, Виталик? Жиголо-плиточником?
— Да чего ты начинаешь? — он нахмурился, не понимая резкой смены тона.
Катя взяла телефон со стола и нажала «стоп».
— А ты, Виталик, сейчас соберёшь свои манатки и выметешься отсюда за три минуты. Если не успеешь — вызову полицию. Скажу, что ты пытался меня изнасиловать. И поверь, с твоей рожей тебе никто не поверит.
— Ты чё, дура? — он отшатнулся, улыбка сползла с лица, как гнилая штукатурка.
— Время пошло, — Катя посмотрела на часы. — Одна минута прошла на осознание того, какой ты идиот.
Костя вернулся вечером следующего дня, уставший и довольный — контракт подписали. Он зашёл на кухню, увидел недоделанную стену и отсутствие инструментов.
— А где Виталик? Заболел?
— Уволился, — коротко ответила Катя. Она сидела за кухонным столом, перед ней лежал телефон. — Сказал, что профиль работы ему не подходит. Слишком сложно.
— В смысле сложно? — Костя открыл холодильник. — Плитку класть?
— Нет. Семьи рушить.
Костя замер с бутылкой минералки в руке.
— Кать, ты о чём? Опять начинаешь? Мама же хотела как лучше, нашла мастера...
— Костя, сядь, — голос у неё был такой, что спорить не хотелось.
Он сел. Катя молча нажала на «Play».
Тишину кухни разорвал самоуверенный голос Виталика.
Костя слушал. Сначала он просто сидел, глядя в одну точку. Потом его лицо начало меняться. Сначала недоумение, потом — брезгливость, и наконец — тяжёлое, мрачное осознание. Как будто с глаз спала пелена, которую годами заботливо ткала мама.
Запись кончилась. Катя не стала ничего добавлять. Никаких «я же говорила», никаких обвинений. Факты говорили сами за себя. Громче любых криков.
Костя медленно поставил бутылку на стол. Он набрал номер. Включил громкую связь. Гудки шли долго, потом раздался бодрый голос свекрови:
— Костик! Сынок! Ну как там ремонт? Виталик справляется? Я ему звоню, а он трубку не берёт, паршивец...
— Мама, — перебил её Костя. Голос у него был чужой. Ледяной. — Виталик не справляется. Он оказался слишком болтливым.
— В смысле? — голос свекрови дрогнул. — О чём ты?
— О премии, мама. За развод. О том, что Катя «гулящая». Обо всём этом цирке. Мы всё слышали. На записи.
В трубке повисла тишина. Такая плотная, что, казалось, было слышно, как у Антонины Павловны скачет давление.
— Костя, это не то... Ты не так понял... Эта девка тебя настраивает! — взвизгнула она наконец, срываясь на истерику.
— Эта «девка» — моя жена, — отрезал Константин. — И она единственная, кто в этом дурдоме ведёт себя достойно. Значит так, мама. Ключей у тебя больше не будет. В гости — только по приглашению, и не раньше, чем через месяц. И если я ещё раз, хоть намёком, узнаю про твои интриги... я забуду номер твоего телефона.
Он стоял посреди разгромленной кухни, глядя на погасший экран телефона. Вид у него был растерянный, как у ребёнка, который узнал, что Деда Мороза нет, а подарки покупали родители на последние деньги.
Катя подошла сзади, обняла его, прижалась щекой к спине.
— Ты как?
— Паршиво, — честно признался он. — Как будто в грязи вывалялся.
— Ничего, — тихо сказала она. — Плитку новую купим. Стены перекрасим. Отмоемся.
Она посмотрела на криво положенный ряд плитки — наследие Виталика. Завтра придётся всё сбивать. Но это ерунда. Главное, что ключи от их дома теперь были только у них двоих. И замок был надёжный. Не заест.