Есть мнение, что будущее человечества печально, так как перенаселение, – а оно в планетарных масштабах на лицо, – ведёт не к стагнации, и, затем, постепенному снижению численности до «комфортного» уровня, а к кризису и полному вымиранию. Это было доказано ещё в 1968 году Джоном Кэлхуном, во время эксперимента «Вселенная 25». Тогда исследователь создал «мышиную утопию», поместив 4 пары мышей в оборудованный раздатчиками воды и пищи загон, видимый на заглавной картинке. Там же виден и экспериментатор, обнаруживший, что, достигнув поголовья 2200, мыши, вместо того, чтобы размножаться по экспоненте и далее, придумали себе какую-то «поведенческую клоаку», – с трешем, угаром и нетрадиционными отношениями, – после чего все до одной передохли.
Согласно мнению эксперимент повторялся 25 раз с полной воспроизводимостью результатов.
...Удивляться тут следует тому, что более 2000 мышей, скученных на площади садка такого размера, некоторое время ещё оставались живы. При том, – кстати, – что от отходов жизнедеятельности вольер Кэлхун чистил раз в два месяца…
Так что, – во-первых, нет. Эксперимент «Вселенная» не повторялся ни 25 раз, ни даже одного раза. У биологов, работающих с лабораторными грызунами, вопроса, почему сдохли мыши, не возникало. Сам же Кэлхун по специальности являлся психологом, и ставил эксперименты, – из которых широкий резонанс в прессе получил лишь последний, – работая в Национальном институте психического здоровья. В мышах он не разбирался.
...Соответственно, первый правильный вопрос, – а психическое здоровье тут причём? Джон Кэлхун был этологом. Этология занимается изучением поведения животных, но – это, как бы, верхний смысловой слой. В моих публикациях часто можно встретить тезис «всё социальное сводимо к биологическому». Это и есть, можно сказать, «аксиома» этологии. Данная наука изучает биологическую подоплёку поведения животных, включая человека. Человек, ведь, тоже животное, и его поведение, в том числе и общественное, также направляется комплексом инстинктов, направленных на сохранение вида. И да, моделирования общественных процессов на лабораторных животных типичный инструмент этологии.
Стоит также отметить, что большинство экспериментов Кэлхуна, – особенно первые, – были поставлены вполне разумно, и дали разумные результаты. В частности, им было показано, что в вольере площадью 900 квадратных метров количество крыс стабилизируется на уровне 150 штук, причём, они делятся на группы, охраняющие свою территорию. При достижении критической плотности плодовитость резко снижается, зато увеличивается количество животных погибающих в междоусобных столкновениях.
И это – у грызунов, – у животных, для которых плодовитость является главным козырем. В норме же (sic) позвоночные просто не размножаются в неволе. Крыса – не овощ. У неё есть лапки, зубы, кое-какие мозги, и естественный отбор ждёт, что всем этим она распорядится в целях заботы о потомстве. Последняя же подразумевает не только вынашивание и выкармливание, но и обеспечение потомства условиями для самостоятельного поиска пищи в дальнейшем. Обнаружив себя на ограниченной территории или же в окружении других особей своего вида – конкурентов за пищу, – животное своими инстинктами принуждается расселиться. Сначала. Плодиться и размножаться, это уже потом, – сейчас смысла нет.
Оказавшись в клетке или вольере, животное будет пытаться сбежать. Причём, продолжая считать свою клетку «домом», безопасным убежищем. Но свобода передвижения важнее, и наличие корма в миске не имеет отношения к делу. Эксперименты на тех же крысах (правда, ставившиеся позже и не Кэлхуном) показали, что избыток корма не удерживает крыс от попыток выбраться из вольера даже если перенаселения нет, а сами попытки сопряжены с очевидным для крыс почти 100% смертельным риском. Но потерь-то грызуны не боятся. Тут главное – свобода. Возможности расселения. А уж, вырвавшись на оперативный простор, экспоненту выжившие устроят.
...Обратить внимание следует на слова «кормушка не имеет отношения к делу». Мыши в садке, – и ещё миллионы людей, как оказалось, – стали жертвой когнитивного искажения. «Глюка» в мышлении Кэлхуна. Обеспечив мышей пищей в неограниченном количестве экспериментатор посчитал, что таким образом облагодетельствовал их, – построил «мышиную утопию», – и что мыши должны быть теперь ему по гроб жизни благодарны. В основе данного искажения лежит миф о том, что жизнь животных в природе – непрерывное превозмогание на грани голодной смерти в перманентной войне с хищниками. Это, именно, миф. В естественных условиях дикие животные в редких перерывах между сном изобретательно отдыхают, – поиск пищи в норме занимает пару часов в день. Для того чтобы выжить в условиях экстремальных, – суровой зимой или в засуху, зверям действительно приходится напрягаться, и именно для этого они обладают многократным «избытком прочности», – но не каждой особи случается столкнуться с чем-то подобным хотя бы раз в жизни. Что же касается хищников, – под их прессингом действительно находятся грызуны. Однако они исключение. В большинстве случаев взрослые животные, даже если не являются хищниками сами, не слишком озабочены безопасностью, – они либо быстрее естественных врагов, либо умею отбивать аппетит с одного удара… Плюс, внезапно, ситуация, при которой млекопитающие несут потери чаще всего в стычках с представителями собственного вида, является типовой.
...Но и численность грызунов регулируется хищниками только в природе. Мыши и крысы живущие в городе от когтей хищников почти никогда не гибнут. И не размножаются по экспоненте, – именно по причинам упомянутым выше. Потому что это не пойдёт на пользу сохранению вида. Там где мыши живут, их – достаточно.
В силу того же когнитивного искажения неудачный опыт Кэлхуна получил широкий резонанс. Гипнотическое воздействие на общественность (не на учёную, биологи знают лучшие способы уморить мышей) произвела «утопия». Утверждение, что в рамках эксперимента подопытные животные были ограждены от проблем и забот, от суровой борьбы и превозмогания, «осчастливлены», и по этой-то причине, от безделья и жира, принялись сходить с ума, морально разлагаться и массово дохнуть, – на интуитивном уровне кажется очень убедительным. Миф о «Вселенной 25», таким образом, близок к другому «околобиологическому» мифу – об обезьяне в банановой роще (которая никогда большим человеком не станет).
...Но Кэлхун не был ни зоологом, ни зоопсихологом, – да и психологом, видимо, плохим, раз не просчитал даже сам себя, – не абстрагировался при постановке эксперимента от собственных культурных установок. Никакой «утопии» он не создавал, – в принципе не дав мышам ничего, что бы они сами считали ценным, – что ж они сами еду бы не нашли?.. Просто заставил их сидеть в яме друг у друга на головах и по уши в нечистотах. Сходили с ума и умирали мыши именно от этого.
О чём речь?
О том, что всё социальное сводимо к биологическому. За общественными, культурными, политическими, цивилизационными процессами, как за ширмой, скрывается действие прошитых в ДНК инстинктов, прямо осознать которое невозможно. Поскольку само по себе сознание, – инструмент, применяемый организмом для поиска наилучших способов удовлетворения инстинктивных побуждений… И побуждения эти – биологические. Внеморальные. Скорее, «надморальные», так как и представление о морали формируется под их влиянием… Но не суть.
Суть в том, что прошитая программа преследует понятные цели простейшими и очевидными средствами. Она работает на сохранение вида. Честно и бесхитростно, – всегда в лоб. Никаких сюрпризов, вроде «кнопки самоликвидации», там быть не может и нет. Программа эта может работать против интересов отдельной особи (особь заменима, бабы новых наплодят), но никогда против интересов вида, которые выражает.
Внеморальные и неодолимые биологические законы в каком-то смысле даже можно считать «добрыми» и «разумными», – если рост численности крыс на некой территории останавливается на отметке 150, – то лишь потому, что крысам это выгодно.