Месяц после развода Олег проводил примерно одинаково: работал до позднего вечера, возвращался в родительскую квартиру, где теперь снова жил с матерью, ел приготовленную ею еду и упрямо пытался не думать о том, как ещё недавно у него была своя семья.
Не получалось: мысли всё равно возвращались туда, где ещё была семья, а не «он один».
Наше время. Кухня
В тот вечер он сидел на кухне у матери.
Чашка с остывшим чаем, сигарета, которую он так и не закурил, взгляд - в тёмное окно, где отражалась только его собственная фигура.
За стеклом пустой двор, редкие фары, а в отражении — мужчина, который за последний месяц как будто постарел лет на десять.
Кухня у Валентины Петровны была маленькая, тёплая: старый стол со стертым краем, занавески с лимонами, магнитики на холодильнике, детские рисунки в уголке — память о тех временах, когда внуки ещё сюда приходили.
Теперь он снова ел её борщи и котлеты, как в двадцать лет, только тогда впереди была жизнь, а сейчас казалось, что из неё уже вырвали самый важный кусок.
Валентина Петровна молча мыла посуду.
Вода шумела, тарелки звякали, вытяжка гудела — всё вместе давало фон, на котором его тишина звучала ещё громче.
Запах средства для мытья смешивался с запахом чая и вчерашней жареной картошки — обычный, домашний, успокаивающий, но Олегу от него становилось только тяжелее.
— Остынет, — кивнула она на чай.
— Уже, — коротко ответил он.
Голос звучал хрипло, будто он давно не разговаривал.
Он действительно говорил мало.
Слова казались лишними: всё главное уже произошло без них.
Зато в голове — как заезженная плёнка.
Одно и то же: торговый центр, свет витрин, её смех, чужие руки на её талии.
Стоило только моргнуть — и сцена начинала прокручиваться снова, с самых первых секунд, не спрашивая, хочет ли он это видеть ещё раз.
Тогда. Торговый центр
Марина тогда позвонила ему днём и попросила:
«Заедешь в Магнит у дома, купишь мне шампунь?».
— Ладно, — усмехнулся он. — Скинь фотку, а то опять не то возьму.
Она скинула..
Но вечером после работы он проезжал мимо Торгового Центра и решил: «Какая разница, Магнит или не Магнит, главное — шампунь купить».
Эта маленькая, ничего не значащая тогда коррекция маршрута теперь казалась ему поворотом, после которого жизнь рельсами ушла в другую сторону.
Он припарковался у ближайшего ТЦ, вошёл внутрь, свернул в сторону супермаркета — и тут краем глаза зацепился за знакомый силуэт у витрины парфюмерного.
Жена.
Она стояла у стойки с мужскими одеколонами, смеялась, что‑то споря с продавщицей.
Рядом с ней стоял мужчина. Высокий, в тёмной куртке, слишком близко к ней наклонён.
Олег сначала подумал: «коллега».
Но коллеги не обнимают замужних женщин за талию так, будто это давно их привычка.
Марина взяла флакон, поднесла к его шее, распылила.
Мужчина наклонил голову, она вдохнула аромат, улыбнулась и, почти невесомо, провела пальцами по его воротнику.
Потом он притянул её к себе и поцеловал в висок.
Не быстро, не украдкой. А так как делают те, кому не надо ни от кого прятаться.
У Олега закололо в груди.
Мир вокруг сузился до этого островка света и стекла.
***
Он подошёл не сразу. Сначала приходил в себя.
Потом словно кто‑то внутри щёлкнул.
Олег сделал несколько шагов вперёд, стал прямо напротив них.
— Ну ничего себе, — сказал он. — Шампунь, говоришь?
Марина дёрнулась, как от удара током.
— Олег…
Мужчина обернулся и осёкся.
— Это кто? — спокойно спросил Олег, глядя только на жену.
— Олег, давай выйдем, — быстро заговорила она. — Здесь люди, давай не…
— Я тоже люди, — перебил он. — Представишь нас?
Пауза. Потом она всё‑таки выдохнула:
— Это… Кирилл.
— А Я у нас кто? — уточнил он. — Так, для протокола.
— Муж, — прошептала она.
— Отлично, — кивнул Олег и перевёл взгляд на Кирилла. — А ты у нас кто?
Тот попытался держаться уверенно:
— Мы просто выбирали…
— Одеколон, — подсказал Олег. — Я вижу. Одеколон, объятия, поцелуи. Стандартный набор.
Марина попыталась взять его под руку:
— Олег, пожалуйста, давай без сцены. Это не то, что ты…
— О, только не эта фраза, — он усмехнулся. — Я взрослый человек. Всё ровно то, что я видел своими глазами.
Настоящее время. Кухня
— О чём думаешь? — спросила мать, не оборачиваясь, продолжая тереть тарелку, хотя она уже блестела до скрипа.
— О том, как я, дурак, в торговом центре стоял, — ответил он после паузы.
Она вздохнула, выключила воду, вытерла руки о полотенце и, помедлив, села напротив.
Старый стул под ней тихо скрипнул, как будто тоже готовился выслушивать.
— Олег, — сказала она, глядя в стол, — мне надо тебе кое‑что сказать.
Он скептически хмыкнул, но без злости, просто устало:
— Надеюсь, не про погоду.
— Я знала, что она тебе изменяет, — выдохнула Валентина Петровна.
В кухне стало ещё тише, хотя и так шумела только вытяжка.
Олег какое‑то время просто смотрел на неё, будто проверял, правильно ли расслышал.
— Знала? — наконец спросил он, не повышая голоса.
— Да, за несколько месяцев, — она отвела взгляд. — До того, как ты их увидел.
— Как?
— Видела их вместе. Тоже в торговом центре. Они шли, как… — она запнулась. — Как муж с женой. Он нёс пакет, она ему на руку опиралась. Потом я ещё переписку увидела, случайно, на её телефоне.
— Случайно, — повторил Олег. — Понятно….
— Я ей высказала, — быстро заговорила мать, словно боялась, что он встанет и уйдёт. — Пришла к вам, когда тебя дома не было. Сказала: «Ещё раз с этим типом увижу — всё сыну расскажу».
— И?
— Она клялась, что прекратит. Плакала, просила не рушить семью. Говорила, что это ошибка, что всё закончится.
Олег усмехнулся безрадостно.
Мать поморщилась, но продолжила:
— Через какое‑то время я снова их увидела. Уже не в торговом центре, а на улице. Они в машину садились недалеко от вашего дома. Я её тогда в подъезде перехватила. Сказала, что всё расскажу тебе.
— И? — голос Олега стал чуть жёстче, но не резким.
— Мы поругались. Я ей сказала: "Ещё раз с этим типом увижу — всё сыну расскажу". Она на меня накинулась, билась в истерике: кричала, что это я ее довела, что я ее ненавидела, что она всё равно грязная в моих глазах. А потом сказала холодно: "Скажете сыну — внуков не увидите никогда". И я… поверила.
Олег медленно поставил чашку на стол и провёл пальцем по ободку.
— И ты… решила играть в молчанку, — тихо сказал он. — Раз невестка шантажирует.
— Я… — Валентина Петровна замялась. — Я боялась за тебя! У тебя больное сердце и не хотела, чтобы вы разводились. Боялась, что, если всё всплывёт, ты уйдёшь, и я внуков никогда не увижу.
Он тихо рассмеялся. Коротко, хрипло.
— И как, помогло? — поднял на неё глаза. — Ты не спасла ни брак, ни себя, ни меня.... Но я понимаю, что ты пыталась. По‑своему.
— Я… правда хотела как лучше, — прошептала она. — За вас держалась, за семью. За детей.
— Верю, — кивнул он. — Просто вышло, как всегда.
Он вздохнул и, глядя в сторону детских рисунков на холодильнике, добавил:
— Знаешь, что особенно неприятно? Даже не то, что ты промолчала. А то, что несколько месяцев все, по сути, были в курсе. Ты, она, этот её любовник. На ее работе знали, ведь они коллеги. Может, и соседи что‑то видели — у нас подъезд любопытный. Один я, как идиот в розовых очках ходил, считал, что у меня обычный брак и нормальная жена.
Сказал спокойно, без обвинительного нажима — больше про себя, чем против неё.
— Не говори так… — мать подняла на него глаза.
— Мам, я не про тебя сейчас, — он мягко качнул головой. — Я про ощущение. Когда назад смотришь и понимаешь: картинка давно трещала по швам, а ты один не замечал.
Мать приложила ладонь к груди:
— Я каждое утро думаю, вдруг она смилуется, даст хоть по видеосвязи увидеться с детьми… А она как отрезала.
— Ну, она сейчас жертва, — сухо сказал Олег. — В её версии истории и ты, и я — враги. Ей так проще.
Он говорил ровно, и было понятно: серьёзной злобы на мать у него нет, есть усталость и горечь от самой ситуации.
— Ты меня ненавидишь? — всё‑таки спросила Валентина Петровна, не выдержав паузы.
Олег посмотрел на неё мягче:
— Ты пыталась решить, как могла и, как понимала, — устало улыбнулся он краешком губ. — Просто… теперь мне надо заново привыкать к мысли, что я был последним, кто узнал, в какой жизни я жил.
Он подтянул к себе чашку, сделал маленький глоток уже холодного чая и добавил:
— А вот детей нам с тобой пока никто не вернёт. Вот это действительно обидно.
Он замолчал.
Жизнь, как ни странно, продолжала идти дальше.
— Ничего, — сказала вдруг мать, глядя на детский рисунок. — Дети вырастут, сами дорогу найдут.
Олег криво усмехнулся:
— Ну, буду тем самым папой, который ждёт. Хоть это у меня никто не отнимет.
Он поднялся из‑за стола, прошёл мимо холодильника.
Подошел к рисунку на котором криво улыбались нарисованные фломастером человечки — папа и двое детей, которые теперь существовали для него только на бумаге.
Кончиком пальца коснулся нарисованной детской руки.
Эта рука пока была только на бумаге, но думать о том, что однажды она снова вложится в его ладонь, было единственным, что не давало ему окончательно сломаться.