– Анна Петровна Мельникова? Вам повестка. И документы из суда.
Я стояла на пороге, вытирая мокрые от мыльной воды руки об фартук в мелких синих цветочках. За спиной у курьера в серой униформе зияла дыра лифта, а в руках у него был конверт. Обычный, бумажный. Но от него вдруг повеяло таким холодом, будто он принёс его прямиком с января, а за окном был тёплый сентябрьский вечер.
– Какой суд? – переспросила я, хотя пальцы уже сами потянулись к конверту.
– Не знаю, гражданочка, я просто доставляю. Распишитесь вот тут.
Когда дверь за ним закрылась, я прислонилась спиной к стене. Стене, которую мы с Игорем пять лет назад так ждали. Широкой, ровной, выкрашенной в тёплый бежевый цвет. На ней висели три фотографии в деревянных рамках: мы с мужем на Чёрном море, наша дочка Лена с внучкой Машей, и старое фото, где Игорь ещё с тёмными усами стоит возле первых жигулей. Красивая стена. Дорогая.
Конверт я вскрыла на кухне, точнее, в той части большого пространства, которое раньше было двумя комнатами: крохотной кухней и проходной гостиной. Теперь это была одна просторная комната: кухонный гарнитур «Надежда» цвета слоновой кости у окна, обеденный стол, диван, телевизор, и всё это не в тесноте, а по-человечески.
«Исковое заявление. Истец: Соколов Андрей Викторович. Ответчики: Мельникова Анна Петровна, Мельников Игорь Семёнович. Требование: восстановление первоначальной планировки жилого помещения, компенсация морального вреда».
Буквы поплыли. В ушах зазвенело так, что я не сразу услышала, как щёлкнул замок: Игорь вернулся с работы.
– Нюра, я дома! – крикнул он из прихожей. – Что у нас на ужин?
Я молча протянула ему бумаги.
Игорь читал долго. Он всегда читал медленно, водя пальцем по строчкам, шевеля губами. Потом снял очки, потёр переносицу и посмотрел на меня.
– Андрейка, значит, – сказал он. – Ну что ж. Всё-таки решился.
– Игорь, я не понимаю, – голос мой дрожал. – Он же уехал. Пять лет назад. Сам сказал, что ему здесь ничего не надо. Мы его спрашивали!
– Спрашивали, – согласился муж. – Только, видать, не так спросили. Или забыл, как было.
Он сел за стол, положил перед собой бумаги, расправил их ладонями. Игорь у меня такой: медлительный, основательный. Сорок лет проработал прорабом на стройке, привык всё по порядку раскладывать. Я металась по кухне, ставила чайник, доставала чашки, крутилась возле плиты, хотя готовить ничего не собиралась.
– Нюра, сядь, – тихо сказал он. – Вот так вот не решается проблема с жильем. Тут думать надо.
Я села. Чайник вскипел, но я не пошевелилась.
– Он же у нас прописан был, – продолжал Игорь, словно объяснял мне, а не себе. – Прописанный человек, получается, имеет права пользования жилым помещением. Мы перепланировку без согласия сделали. Вот он теперь и требует всё назад.
– Но мы же не знали! – вырвалось у меня. – Мы думали, раз он выписался...
– Он не выписался, Нюра. Ты забыла? Он просто съехал. А прописку оставил. Помнишь, мы тогда ещё хотели его попросить, да он всё торопился, а потом как-то неловко стало.
Я вспомнила. Конечно, вспомнила. Как можно было забыть тот разговор, пять лет назад, когда Андрей собирал вещи.
Племянник мой. Сын младшей сестры Светы, которая рано умерла, ещё в девяностые, от рака. Андрей тогда был мальчишкой, четырнадцать лет. Мы с Игорем взяли его к себе. Не усыновили, но воспитывали, как родного. Кормили, одевали, на дачку летом вывозили, в институт потом поступать помогали. Он в нашей квартире жил, в маленькой комнате, которая была как бы отдельной, но пройти в неё можно было только через гостиную. Хрущёвская планировка такая, неудобная, но что поделаешь.
Жили мы втроём до его двадцати семи лет. Потом Андрей получил предложение о работе в Ростове-на-Дону, хорошая должность, зарплата приличная. Мы его благословили, конечно. Он и уехал. Быстро так, за неделю собрался.
Я тогда, помню, спросила:
– Андрюша, а ты не хочешь с пропиской разобраться? Там, в Ростове, тебе же нужно будет где-то прописываться.
А он отмахнулся:
– Тётя Аня, да какая разница? Я там разберусь. А здесь пусть пока останется, мне не мешает.
И правда, не мешало. Нам тоже, если честно. Квартира-то наша, совместно нажитая, мы с Игорем получили её по ордеру ещё в семьдесят девятом году, потом приватизировали. Андрей на правах члена семьи был зарегистрирован, но собственником не был.
После его отъезда я полгода ходила и мечтала. Представляете, целых полгода. Смотрела на эту дурацкую стенку между кухней и гостиной, на узкий коридорчик, и думала: вот бы её снести. Вот бы сделать одно большое помещение. Чтобы готовить и телевизор смотреть можно было, чтобы гости приходили и не толпились на пяти квадратных метрах кухни.
Игорь сначала сомневался.
– Дорого это, Нюра. У нас на сберкнижке всего двести двадцать тысяч.
– Хватит, – уговаривала я. – Я всё посчитала. Разрешение возьмём, бригаду найдём. Игорь, нам же жить тут. Нам уже за пятьдесят обоим. Сколько ещё ждать?
Он согласился. Мы съездили в БТИ, получили разрешение на перепланировку, нашли бригаду через знакомых Игоря. Работали они месяц. Это был ад: пыль, грохот, спать приходилось у Лены, нашей дочери. Но когда стена наконец рухнула, и я увидела этот простор, я чуть не заплакала от счастья.
Обои мы выбирали вместе, в магазине «Уютный дом» на проспекте. Взяли такие, с мелким рисунком, бежевые, тёплые. Мебель часть оставили, часть купили новую. Диван взяли раскладной, удобный, на нём потом внучка Маша с ночёвки оставалась, когда Лена в командировку уезжала. Люстру повесили большую, с пятью рожками. Свет от неё разливался мягкий, и все углы освещались.
Два года мы жили в этом раю. Два года. Игорь по вечерам раскладывал на столе чертежи, я готовила борщ и сразу видела, что он за столом сидит. Мы разговаривали, не переходя из комнаты в комнату, не перекрикиваясь через стены. Лена приходила с Машей, говорила:
– Мам, у вас тут как в телевизоре, такая студия!
Студия. Мне нравилось это слово. Будто мы не в хрущёвке на окраине Москвы, в районе Новокосино, а где-то в центре, в современном доме.
А потом, три года назад, Андрей приехал на день рождения. Свой, кстати. Ему исполнялось тридцать. Он уже в Ростове женился, привёз жену, Олю. Симпатичная такая девушка, тихая. Мы накрыли стол, позвали Лену с семьёй. Сидели, праздновали. Андрей ходил по квартире, смотрел.
– Вы, значит, перепланировку сделали, – сказал он как-то странно.
– Ну да, – ответила я. – Андрюш, ты же сам видишь, как хорошо получилось. Просторно теперь, удобно.
Он кивнул. Ничего больше не сказал. Я тогда подумала, может, обиделся, что мы его не спросили? Но ведь он далеко, ему какая разница, стена у нас есть или нет?
После того дня он перестал звонить. Раньше хоть раз в два месяца телефон набирал, спрашивал, как дела. А тут полная тишина. Я ему пару раз сама звонила, он отвечал коротко:
– Всё нормально, тётя Аня. Работаю много. Перезвоню.
Не перезванивал.
Игорь тогда сказал:
– Взрослый парень, своя жизнь. Не обязан он нам каждую неделю отчитываться.
Я согласилась. Обиды не держала. Думала, перемелется, само пройдёт.
И вот теперь, спустя три года после того дня рождения, он подал в суд. Требовал вернуть квартиру в исходное состояние. Писал, что мы нарушили его права пользования жилым помещением, что перепланировку без согласия провели, и он теперь не может нормально в квартире находиться, потому что «изменена структура жилого пространства».
– Какое пространство, Игорь? – спросила я мужа. – Он же здесь не живёт! Он в Ростове, у него своя квартира!
– Не знаю, Нюра. Видимо, считает, что мы его прав лишили. Может, решил сюда вернуться.
– Вернуться? Зачем?
Игорь пожал плечами. Он вообще не любил строить догадки. Он любил факты.
– Пойдём к юристу, – сказал он. – Тут без специалиста не разобраться. Суд по жилищным вопросам, это серьёзно.
Мы пошли на следующий день. Нашли жилищного юриста через интернет, Лена нам помогла. Контора располагалась недалеко от метро, в обычном жилом доме, на первом этаже. Юрист оказался молодым парнем, лет тридцати, в очках, с аккуратной бородкой.
– Присаживайтесь, – сказал он, указывая на потёртые кресла. – Вы по поводу искового заявления?
Я протянула ему бумаги. Он читал минут пять, иногда качая головой. Потом снял очки, положил их на стол.
– Ситуация сложная, – начал он. – Ваш племянник зарегистрирован в квартире. Это даёт ему права пользования, даже если он там не проживает. Вы сделали перепланировку, предварительно получив разрешение от БТИ, но не получили согласие от него, как от зарегистрированного лица.
– Но он же не живёт там! – воскликнула я. – Он пять лет не живёт!
– К сожалению, это не имеет значения. По закону, если человек прописан, он имеет право голоса в вопросах, касающихся жилого помещения. Перепланировка, хоть и узаконена, была проведена без его письменного согласия. Он может требовать восстановления исходной планировки.
– И что, суд его поддержит? – хрипло спросил Игорь.
Юрист помолчал, потом кивнул.
– Вероятность высокая. Судебная практика показывает, что в таких спорах о квартире суд встаёт на сторону прописанного лица. Вы можете попытаться доказать, что он фактически утратил право пользования жильём, но это сложно. Ему достаточно заявить, что он намерен вернуться.
– А сколько стоит восстановить всё обратно? – спросила я, хотя и боялась услышать ответ.
– Ну, – юрист развёл руками, – стена, двери, отделка... Думаю, тысяч двести минимум. Может, больше, зависит от объёма работ.
Двести тысяч. У нас на счету осталось от силы пятьдесят тысяч. Остальное мы потратили на ремонт, на новую мебель, на внучке подарки покупали. Пенсия у Игоря двадцать две тысячи, у меня восемнадцать. Даже если откладывать каждый месяц по десять тысяч, а на что жить?, нам понадобится больше года.
– Мы будем защищаться, – сказал Игорь. – Скажите, что нам делать.
Юрист объяснил. Нужно было писать возражение на иск, собирать документы: разрешение на перепланировку, квитанции об оплате работ, свидетельство о собственности. Нужно было попытаться доказать, что Андрей фактически отказался от права пользования квартирой, когда уехал и не возвращался пять лет.
– Если у вас есть переписка, где он говорит, что не планирует возвращаться, это поможет, – сказал юрист.
Переписки не было. Были только редкие звонки, и то давно.
Мы заплатили юристу десять тысяч за консультацию и ушли. На улице было холодно, хотя середина сентября ещё. Я шла рядом с Игорем и молчала. Голова гудела.
Дома я села на диван, на наш новый диван, и заплакала. Игорь сел рядом, обнял меня.
– Нюра, не реви. Мы справимся.
– Как, Игорь? Как справимся? Откуда мы возьмём деньги, если суд решит в его пользу? Нам же придётся всё ломать заново!
– Ну, посмотрим ещё. Может, суд нас поддержит.
Но в его голосе не было уверенности.
Следующие две недели прошли как в тумане. Мы с Игорем собирали документы, ходили по инстанциям. Я звонила Лене, рассказала ей про иск. Дочь моя всегда была девочкой рассудительной, но тут и она растерялась.
– Мам, ну как же так? Он же вас вырастил, считай! Вы ему всю жизнь дали, а он теперь в суд?
– Видимо, считает, что мы его обидели, – ответила я.
– Обидели? Да вы ему столько добра сделали! У него совести нет!
Лена предложила дать нам денег взаймы, если понадобится. У неё с мужем квартира в ипотеке, машина в кредите, Маша в платный садик ходит. Я отказалась.
– Доченька, не надо. Мы сами разберёмся.
Но внутри я знала, что не разберёмся.
Судебное заседание назначили на октябрь, в середине месяца. Мы с Игорем пришли заранее, за полчаса. Районный суд располагался в старом здании, серым, с облупившейся краской на стенах. Внутри пахло сыростью и казённым мылом. В коридоре сидели люди, кто-то курил у окна, несмотря на запрет, кто-то нервно листал бумаги.
Андрей пришёл минут через десять после нас. Один. Жену не привёз. Он постарел, как мне показалось. Лицо стало жёстче, морщинки у глаз. Он был в костюме, с портфелем в руках. Увидел нас, кивнул, но не подошёл.
Я хотела подойти к нему, спросить, что случилось, зачем он это делает. Игорь удержал меня за руку.
– Не надо, Нюра. Он сейчас истец, а мы ответчики. Лучше не разговаривать.
Зал суда оказался маленьким, душным. Судья была женщиной лет пятидесяти, строгой, в чёрной мантии. Она зачитала исковое заявление, потом попросила Андрея изложить суть претензий.
Он встал, открыл свой портфель, достал какие-то бумаги.
– Уважаемый суд, – начал он голосом, каким я его никогда не слышала, официальным, холодным, – я, Соколов Андрей Викторович, прошу восстановить справедливость. Ответчики, Мельниковы, являются собственниками квартиры, в которой я зарегистрирован с две тысячи пятого года. В две тысячи девятнадцатом году они без моего ведома и согласия провели перепланировку, снесли несущую стену, объединили два помещения. Это нарушило мои права пользования жилым помещением. Я, как зарегистрированное лицо, имел право участвовать в принятии этого решения, но меня не уведомили. Прошу суд обязать ответчиков вернуть квартиру в исходное состояние и компенсировать мне моральный вред в размере пятидесяти тысяч рублей.
Я слушала и не верила. Это говорил Андрей? Мой Андрей, которого я кормила с ложки, когда он болел в десятом классе? Который называл меня тётей Аней, а Игоря дядей Игорем? Который на выпускном в институте обнимал нас и говорил, что без нас бы ничего не добился?
Судья выслушала его, потом повернулась к нам.
– Ответчики, ваши возражения?
Игорь встал. Я приготовилась слушать, но вдруг заметила, что руки у него дрожат. Он держал в них листок бумаги, на котором мы с юристом написали текст возражения.
– Уважаемый суд, – начал муж, – мы не отрицаем, что провели перепланировку. Но мы получили все необходимые разрешения от БТИ, от жилищной инспекции. Перепланировка узаконена. Что касается истца, то он фактически не проживает в квартире с две тысячи девятнадцатого года. Он уехал по собственному желанию, не вносил плату за коммунальные услуги, не участвовал в содержании жилья. Мы считаем, что он утратил право пользования. К тому же, когда он уезжал, мы его спрашивали про перепланировку, и он не возражал.
– У вас есть доказательства, что вы его спрашивали? – уточнила судья.
– Письменных нет, – признался Игорь. – Мы разговаривали устно.
– Понятно. Истец, вы подтверждаете, что вас спрашивали?
Андрей встал.
– Нет, не подтверждаю. Меня никто ни о чём не спрашивал. Я уехал по работе, но намеревался вернуться. Сейчас я планирую переехать обратно в Москву и жить в этой квартире.
– Жить? – не выдержала я. – Андрей, ты же женат! У тебя своя квартира в Ростове!
Судья строго посмотрела на меня.
– Ответчик, не выкрикивайте с места. Вам будет предоставлено слово.
Я замолчала. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет. Игорь сел, и я увидела, что лицо у него серое.
Дальше был допрос свидетелей. Андрей привёз какого-то своего коллегу из Ростова, который подтверждал, что Андрей действительно планирует вернуться в Москву, что его компания открывает здесь филиал. Мы привели нашу соседку, бабу Галю, которая рассказывала, что Андрея не видела пять лет, что мы делали ремонт, и он о нём знал, потому что мы всем рассказывали.
Судья задавала вопросы, делала пометки. Потом объявила перерыв на десять минут.
Мы с Игорем вышли в коридор. Я не могла стоять на месте, ходила туда-сюда. Андрей стоял у окна, разговаривал по телефону. Я всё-таки подошла к нему.
– Андрей, – тихо сказала я, – объясни мне, пожалуйста. Что случилось? Почему ты так с нами?
Он обернулся. Посмотрел на меня долгим взглядом.
– Тётя Аня, это не личное. Это мои права. Вы их нарушили.
– Какие права? Ты же там не живёшь!
– Я там прописан. И собираюсь жить. А вы, не спросив меня, всё переделали.
– Но мы думали...
– Вот и не надо было думать за меня, – резко оборвал он. – Надо было спросить. Официально, письменно. Но вы решили, что я уже не член семьи, раз уехал.
Он развернулся и ушёл. А я стояла и не могла сдвинуться с места. Игорь подошёл, взял меня под руку.
– Нюра, пойдём. Сейчас объявят решение.
Решение судья огласила через полчаса после перерыва. Говорила она долго, ссылалась на какие-то статьи Жилищного кодекса, на судебную практику. Я слушала и понимала только одно: она на его стороне.
– ...Таким образом, суд приходит к выводу, что ответчики, Мельниковы Анна Петровна и Игорь Семёнович, при проведении перепланировки жилого помещения не получили согласия от зарегистрированного лица, Соколова Андрея Викторовича. Данное обстоятельство является нарушением его прав пользования жилым помещением. Довод ответчиков о том, что истец фактически не проживал в квартире, не имеет правового значения, поскольку регистрация по месту жительства сохранялась, и истец не утратил права пользования. Учитывая изложенное, суд решает: обязать ответчиков, Мельниковых Анну Петровну и Игоря Семёновича, в течение шести месяцев восстановить первоначальную планировку жилого помещения по адресу... В удовлетворении требований о компенсации морального вреда отказать, поскольку истец не представил доказательств причинения ему нравственных страданий.
Это всё. Суд закончен.
Мы вышли из здания молча. На улице моросил дождь. Я подняла воротник куртки и пошла к остановке. Игорь шёл рядом, сунув руки в карманы.
– Игорь, – сказала я, когда мы сели в автобус, – что мы будем делать?
– Не знаю, Нюра. Думать надо.
Дома я сняла туфли и прошла на кухню, то есть в ту часть большой комнаты, где стояла плита. Я достала сковородку, включила конфорку, начала жарить картошку. Просто чтобы руки были заняты. Игорь сидел за столом, перед ним лежали бумаги из суда.
– Можно в апелляцию подать, – сказал он. – Юрист говорил.
– И что там скажут? То же самое. Он прав, мы виноваты.
– Нюра, ну нельзя так сразу опускать руки!
Я резко обернулась к нему.
– А что делать, Игорь? Что? Ты думаешь, в апелляции нас услышат? Да там судьи ещё строже! Они скажут: закон есть закон. И будут правы. Мы действительно должны были его спросить. Письменно. А мы понадеялись на устные разговоры.
– Он же сам сказал, что ему всё равно!
– Сказал. Но не написал. Вот и вся разница.
Игорь замолчал. Мы поужинали в тишине. Картошка получилась пригоревшей, я не уследила. Но он ничего не сказал, съел всё, что я положила.
Вечером я не могла заснуть. Лежала, смотрела в потолок. Игорь похрапывал рядом. Я встала, вышла на кухню, села на диван. Наш диван. На котором мы с ним столько вечеров провели. На котором внучка Маша мультики смотрела. На котором Лена иногда после работы засыпала, когда уставшая приходила.
Шесть месяцев. У нас было шесть месяцев, чтобы найти двести тысяч и разрушить всё, что мы строили. Буквально. Стену снова ставить. Дверь возвращать. Кухню уменьшать. И жить потом в той тесноте, к которой мы уже отвыкли.
Я не заметила, как расплакалась. Слёзы текли сами собой, тихо. Я вытирала их ладонями и всё равно не могла остановиться.
– Нюра, ты чего не спишь?
Игорь стоял в дверях спальни, в старой пижаме в полоску.
– Не могу, – призналась я. – Думаю.
Он подошёл, сел рядом. Мы сидели молча минут пять, может, больше. Потом он сказал:
– Завтра позвоню знакомому, Петровичу. Он бригаду держит. Узнаю, сколько возьмут за работу.
– Откуда деньги, Игорь?
– Дачку продадим.
Я вздрогнула.
– Какую дачку?
– Ну нашу. В Павловском. Там сейчас цены подросли, можем тысяч за двести пятьдесят отдать, может, триста попросить. Хватит и на работу, и на материалы.
Дачка. Шесть соток в садовом товариществе, в восьмидесяти километрах от Москвы. Домик деревянный, который Игорь сам достраивал, по выходным ездил, десять лет назад. Яблони, которые я сажала. Грядки, теплица, колодец. Летом мы там жили почти всё время, с мая по сентябрь. Игорь копался в огороде, я варила варенье, сушила грибы. Маша бегала босиком по траве, качалась на качелях, которые дедушка ей сделал. Это было наше место. Наше.
– Нет, – сказала я. – Дачку не отдам.
– Нюра, других вариантов нет.
– Есть. Мы подадим в апелляцию. Может, там решение изменят.
– Ты же сама говорила, что не изменят.
– Попробовать надо!
Игорь вздохнул тяжело.
– Хорошо. Попробуем. Но если не выйдет, дачку всё равно придётся продавать.
На следующий день мы снова поехали к юристу. Он выслушал нас, покачал головой.
– Я предупреждал, что шансы небольшие. Апелляцию, конечно, можно подать, но... Видите ли, суд первой инстанции принял решение на основании действующего законодательства. Апелляция может отменить решение только при существенных нарушениях процессуальных норм или если будут представлены новые доказательства. У вас такие есть?
– Нет, – признался Игорь.
– Тогда шансы минимальные. Я могу подготовить апелляционную жалобу, но должен вас предупредить: это ещё десять тысяч за работу, плюс госпошлина. И, скорее всего, результат будет тот же.
Мы с Игорем переглянулись.
– Мы подумаем, – сказала я.
Вечером дома мы сидели на том же диване и считали деньги. На счету пятьдесят тысяч. Пенсия приходит двадцатого числа, ещё сорок тысяч на двоих. Коммуналка восемь тысяч, еда тысяч пятнадцать, лекарства для Игоря, у него давление, пять тысяч. Остаётся двенадцать. За полгода накопим семьдесят две тысячи. Плюс то, что уже есть. Сто двадцать две. Этого не хватит даже на материалы.
– Я устроюсь ещё куда-нибудь, – сказал Игорь. – Сторожем, например. Там платят тысяч двадцать.
– Игорь, тебе шестьдесят два года. У тебя гипертония. Ты с ночных смен придёшь мёртвый.
– Ничего, не мёртвый. Поработаю полгода.
– Нет.
– Нюра, тогда дачку. Другого выхода нет.
Я встала, подошла к окну. На улице темнело. Фонари зажигались один за другим. Внизу ходили люди, кто-то с собакой гулял, кто-то из магазина возвращался. Обычная жизнь. А у нас всё рушилось.
– Хорошо, – сказала я тихо. – Продадим.
Дачку мы выставили на продажу в начале ноября. Объявление дала Лена, она лучше разбиралась в интернете. Звонили несколько человек, приезжали смотреть. Кто-то торговался, кто-то говорил, что дорого. В конце концов, нашёлся покупатель, молодая семья. Предложили двести двадцать тысяч. Мы согласились. Сделку оформили в декабре, перед Новым годом.
Когда деньги поступили на счёт, я почувствовала не облегчение, а пустоту. Будто отрезали от меня что-то важное. Игорь молчал весь вечер после сделки, сидел, смотрел в одну точку.
– Игорь, – позвала я его. – Ты не спишь?
– Не сплю.
– О чём думаешь?
– Да так. Вспоминаю.
Я подсела к нему, взяла за руку. Его ладонь была холодной.
– Мы ещё купим дачку, – сказала я. – Когда-нибудь.
Он усмехнулся.
– Нюра, нам под семьдесят скоро. Какая дачка?
Я не нашлась, что ответить.
В январе мы подали апелляционную жалобу. Всё-таки решили попробовать. Юрист составил текст, мы заплатили, отнесли в суд. Заседание назначили на февраль.
Эти два месяца, с января по февраль, были самыми тяжёлыми. Я похудела на пять килограммов, хотя никакой диеты не держала, просто не могла есть. Игорь стал раздражительным, мы часто ссорились из-за пустяков. Однажды он накричал на меня за то, что я не так помыла тарелку. Я ушла в спальню, закрылась. Он потом пришёл, извинился.
– Прости, Нюра. Я сорвался.
– Ничего, – ответила я. – Я понимаю.
Лена приходила раз в неделю, приносила продукты. Она видела, что мы плохо выглядим, но не лезла с расспросами. Однажды только сказала:
– Мам, пап, вы держитесь. Это всё пройдёт.
– Пройдёт, – согласилась я. – Вопрос, как.
Апелляционное заседание прошло быстро. Судья была другая, мужчина, суровый, с седыми висками. Он зачитал нашу жалобу, выслушал представителя Андрея, это был уже не он сам, а какой-то адвокат в дорогом костюме, и вынес решение:
– Решение суда первой инстанции оставить без изменений. Апелляционную жалобу отклонить.
Всё. Десять тысяч на ветер. Последняя надежда исчезла.
Когда мы вышли из здания суда, шёл снег. Крупный, мокрый. Я шла и чувствовала, как он тает на лице, смешивается со слезами. Игорь взял меня под руку.
– Нюра, хватит. Пойдём домой. Завтра начнём искать бригаду.
Бригаду нашли через знакомых Игоря, тех самых, что делали нам первый ремонт. Прораб, Степаныч, приехал к нам, посмотрел на квартиру, прикинул объём работ.
– Тут недели три, может, месяц, – сказал он. – Стену ставить, дверь врезать, проводку менять. Сто пятьдесят тысяч возьму. Это с материалами.
– Сто пятьдесят? – переспросил Игорь. – Степаныч, мы же знакомые. Может, скинешь?
– Игорь Семёныч, я бы рад, но цены сейчас такие. Ты же сам знаешь. Материалы подорожали. Да и работа эта, ломать то, что сам делал, мне самому тошно. Но раз надо, сделаем.
Мы согласились. Работы начались в марте.
Первого марта пришли рабочие. Трое мужиков, все в грязных спецовках, с перфораторами и молотками. Они сразу начали крушить. Первым делом сняли обои. Потом принялись за стену. Точнее, за то место, где её не было. Им нужно было поставить перегородку заново, разделить одно помещение на два: кухню и гостиную.
Я не могла находиться дома. Грохот стоял такой, что в ушах звенело. Пыль летала столбом, оседала на всём. Мы с Игорем уходили утром и возвращались только вечером. Ходили по парку, сидели в библиотеке, заходили в торговый центр, грелись там. Игорь простыл, начал кашлять. Я заставила его выпить горячего молока с мёдом, но кашель не проходил.
– Игорь, тебе к врачу надо.
– Потом, Нюра. Сейчас не до того.
Работы шли три недели. За это время мы состарились ещё лет на пять, мне так казалось. Когда я смотрела на себя в зеркало, видела чужую женщину: серую, с глубокими морщинами, с тусклыми глазами.
В конце марта Степаныч позвонил и сказал, что всё готово. Мы приехали. Квартира была неузнаваема. Посреди неё стояла стена. Новая, белая, ещё даже не оклеенная обоями. В стене была дверь, обычная, межкомнатная, дешёвая. Кухня снова стала маленькой, метров шесть, не больше. Гостиная тоже съёжилась, превратилась в проходную комнату. Всё стало таким, каким было десять лет назад.
Игорь обошёл квартиру, заглянул в каждую комнату. Я стояла на пороге и смотрела. Мебель ещё не расставили, всё было свалено в кучу. Диван стоял посреди гостиной, стол прислонён к стене. На полу валялись куски гипсокартона, обрывки старых обоев, строительный мусор.
– Ну вот, – сказал Степаныч, – как и договаривались. Осталось только обои поклеить, плинтуса прибить. Это уже сами сделаете, я думаю.
– Да, – ответил Игорь. – Спасибо, Степаныч. Работу принимаем.
Он расплатился. Я видела, как он достал из внутреннего кармана пиджака конверт с деньгами. Тот самый конверт, в котором лежали последние деньги от продажи дачи. Отсчитал пятьдесят тысяч, передал прорабу. Это был финальный платёж.
Когда рабочие ушли, мы остались вдвоём. Игорь сел на диван, который стоял посреди разрухи. Я села рядом.
– Ну что, Нюра, – сказал он. – Живём дальше.
– Живём, – повторила я.
Но в голосе у меня не было никакой уверенности.
Мы привели квартиру в порядок за неделю. Поклеили обои, самые дешёвые, какие нашли в магазине «Строитель». Расставили мебель. Диван перенесли в гостиную, он туда еле влез. Стол поставили на кухне, но он загородил половину прохода. Жить стало неудобно. Когда я готовила, Игорь не мог пройти мимо. Приходилось ждать, пока я отойду от плиты.
Андрей приехал проверять работу в апреле. Позвонил заранее, предупредил. Мы встретили его в прихожей. Он прошёл по квартире, осмотрел стену, постучал по ней кулаком.
– Хорошо, – сказал он. – Всё правильно сделали. Претензий нет.
– Андрей, – позвала я его, когда он уже собрался уходить. – Ты доволен?
Он обернулся.
– Тётя Аня, это не вопрос довольства. Это вопрос права.
– Права, – повторила я. – Понятно. А ты собираешься здесь жить?
Он помолчал.
– Пока не знаю. Может быть. У меня есть такое право.
– То есть мы всё это сделали просто так? Продали дачу, извели себя, а ты даже не знаешь, будешь ли жить?
– Я не просил вас продавать дачу, – холодно ответил он. – Вы сами так решили. А перепланировку вы не имели права делать без моего согласия. Вот и всё.
Он ушёл. Дверь за ним закрылась. Я стояла и смотрела на эту дверь. Потом повернулась к Игорю.
– Вот и всё, – повторила я. – Вот и всё, Игорь.
Он не ответил. Прошёл в гостиную, сел на диван. Я слышала, как он включил телевизор. Какая-то программа, голоса ведущих, смех из зала. Я осталась стоять в прихожей.
Следующие месяцы прошли в какой-то тягучей, вязкой тоске. Мы с Игорем почти не разговаривали. Каждый был занят своими мыслями. По вечерам он сидел у телевизора, я на кухне, за столом. Иногда я пыталась завести разговор.
– Игорь, давай съездим на выходных куда-нибудь?
– Куда, Нюра? У нас денег нет.
– Ну, в парк сходим. Погуляем.
– Сходим, – соглашался он, но до выходных дело не доходило. Он или спал весь день, или снова смотрел телевизор.
Я заметила, что он начал выпивать. Не сказать, что много, но по вечерам стал наливать себе стопку водки. Одну, потом вторую. Я не говорила ничего, но видела, как он меняется. Лицо опухло, под глазами мешки, руки дрожат.
– Игорь, может, хватит? – однажды не выдержала я.
– Что хватит? – огрызнулся он. – Дай хоть так расслабиться. Или и это нельзя?
Мы поссорились. Я ушла в спальню, легла, закрылась одеялом. Слёзы текли сами, я их даже не вытирала. Потом пришёл Игорь, лёг рядом. Молчал. Потом обнял меня.
– Прости, Нюра. Я не хотел.
– Я знаю.
– Просто я не знаю, что делать. Мне тяжело. Мы столько лет вместе, а теперь я не могу тебя защитить. Не могу сделать так, чтобы тебе было хорошо.
– Игорь, это не твоя вина.
– Моя, Нюра. Я же согласился на перепланировку. Я же не настоял, чтобы мы взяли у Андрея письменное разрешение. Это моя ошибка.
Я повернулась к нему.
– Игорь, это наша ошибка. Общая. Мы оба хотели той квартиры. Мы оба поверили, что он не вернётся. Это не ты один виноват.
Мы лежали обнявшись. И я впервые за долгое время почувствовала, что мы всё ещё вместе. Что нас не разорвало это испытание. Пока не разорвало.
Лена приходила каждую неделю. Она видела, в каком состоянии мы с Игорем, и старалась помочь. Приносила продукты, оставляла деньги, хотя мы отказывались. Однажды она сказала:
– Мам, может, вы к психологу сходите? Вам правда тяжело, я вижу. Нужна помощь.
– Какой психолог, Леночка? – устало ответила я. – Что он мне скажет? Что надо принять ситуацию? Я и так её приняла. Просто жить от этого легче не стало.
– Мам, ну так нельзя. Вы же себя убиваете. Папа пьёт, ты не ешь. Так можно до беды дойти.
– Не дойдём, – пообещала я. – Мы сильные. Переживём.
Но внутри я не была уверена.
Летом Андрей снова позвонил. Сказал, что переезжает в Москву. Что будет жить в квартире. Что приедет через неделю. Я слушала его голос в трубке и чувствовала, как внутри всё сжимается в комок.
– Андрей, но как же мы? Нам же некуда идти.
– Тётя Аня, в квартире три комнаты. Я займу свою. Вы можете жить в остальных. Разве не так?
– Но мы же... Мы же всю жизнь здесь прожили. Это наша квартира.
– Я там тоже прописан. И у меня есть права. Мы можем жить вместе. Или вы можете съехать. Решайте сами.
Он повесил трубку.
Я стояла с телефоном в руке и не могла пошевелиться. Игорь вошёл с балкона, где курил. Я редко позволяла ему курить дома, но последнее время закрывала на это глаза.
– Кто звонил? – спросил он.
– Андрей. Приезжает жить.
– Сюда? К нам?
– К себе. В свою комнату. Которую мы ему вернули.
Игорь сел на стул. Закурил снова, хотя только что затушил сигарету.
– Ну что ж, – сказал он. – Значит, будем жить втроём. Как раньше.
– Игорь, я не могу, – призналась я. – Я не могу жить с ним под одной крышей. После всего, что он сделал.
– А что делать, Нюра? Куда мы пойдём? Снимать квартиру? На какие деньги? У нас пенсия, ты забыла? Даже комнату не снимем на две пенсии.
– Может, к Лене переедем?
– У Лены двушка, Нюра. Они там сами втроём живут. Куда мы к ним?
Я знала, что он прав. Знала, что вариантов нет. И от этого было ещё тяжелее.
Андрей приехал через неделю, в субботу. Привёз с собой чемоданы, коробки с вещами. Жена с ним не была. Я спросила:
– Оля не приедет?
– Мы развелись, – коротко ответил он.
Он занял свою комнату, ту самую, что была проходной. Поставил там кровать, шкаф, рабочий стол. Повесил на стену какие-то постеры. Мы с Игорем старались не мешать. Вечером он вышел на кухню, где я готовила ужин.
– Тётя Аня, мне можно пользоваться плитой?
– Конечно, – ответила я. – Андрей, это же твоя квартира тоже. По крайней мере, ты так считаешь.
Он промолчал. Достал из холодильника яйца, начал жарить яичницу. Я стояла рядом, резала овощи для салата. Мы молчали. В этом молчании была вся наша история: любовь, которую мы ему дарили, обида, которую мы теперь чувствовали, и его уверенность, что он прав.
В первую неделю его жизни в квартире мы почти не пересекались. Он уходил рано утром на работу, возвращался поздно вечером. Мы с Игорем старались быть тихими, не мешать. Но квартира была маленькой. Слышно было всё: как он включал душ, как разговаривал по телефону, как смотрел кино на компьютере.
Однажды вечером, в конце августа, я собралась идти в ванную и услышала, как Андрей разговаривает по телефону. Дверь в его комнату была приоткрыта, и голос его звучал громко.
– Да, всё получилось. Я теперь здесь живу. Они тоже, да. Ну, пока терпят. Не знаю, сколько протянут. Думаю, скоро съедут. И тогда я смогу продать эту квартиру и купить нормальную, однушку где-нибудь в другом районе.
Я замерла. Сердце забилось так сильно, что, казалось, выпрыгнет. Продать квартиру. Он собирался продать нашу квартиру. Вот зачем он всё это затеял. Не чтобы жить здесь, а чтобы выжить нас и продать.
Я вернулась в спальню. Игорь читал газету.
– Игорь, – сказала я, и голос мой дрожал. – Я только что слышала, как Андрей говорил по телефону. Он хочет, чтобы мы съехали. Чтобы продать квартиру.
Игорь отложил газету.
– Ты уверена?
– Абсолютно. Я своими ушами слышала.
Он встал, прошёлся по комнате. Потом остановился у окна, посмотрел на улицу.
– Значит, так, – сказал он. – Вот зачем ему всё это было нужно.
– Игорь, что нам делать?
Он повернулся ко мне.
– Не съезжать. Это наша квартира, Нюра. Мы здесь прописаны, мы собственники. Он не может нас выгнать. Будем жить и жить. Пусть сам съезжает, если ему не нравится.
В тот вечер мы с Игорем говорили долго. Решили, что будем держаться. Что не дадим ему нас сломить. Это была наша последняя линия обороны.
Но жизнь в одной квартире с Андреем становилась всё тяжелее. Он стал вести себя провокационно. Включал по ночам громко музыку, оставлял на кухне грязную посуду, занимал ванную комнату по часу. Я понимала, что он специально это делает. Хотел, чтобы мы не выдержали и уехали.
– Нюра, не поддавайся, – говорил Игорь. – Это его тактика. Он хочет нас выжить.
– Я знаю, – отвечала я. – Но, Игорь, мне так тяжело. Я не могу жить в постоянном напряжении.
– Надо, Нюра. Надо терпеть.
Но в октябре случилось то, чего я боялась. Игорь слёг. Сначала думали, просто простуда. Но температура не спадала три дня. Вызвали скорую. Врачи сказали, что воспаление лёгких. Положили в больницу.
Я ездила к нему каждый день. Он лежал бледный, осунувшийся. Кашлял так, что, казалось, сейчас лёгкие вырвет. Врачи говорили, что состояние стабильное, но мне было страшно.
– Игорь, ты держись, – говорила я, сжимая его руку. – Ты мне нужен. Слышишь? Нужен.
– Держусь, Нюра, – шептал он. – Не волнуйся.
Он пролежал в больнице две недели. Когда его выписали, он был слабый, худой. Врачи сказали, что нужен покой, хорошее питание, никаких стрессов. Я усмехнулась горько. Какой покой в нашей квартире, где каждый день как на войне?
Домой мы вернулись в конце октября. Андрей был дома, сидел на кухне, пил кофе.
– Дядя Игорь, вы болели? – спросил он.
– Болел, – коротко ответил Игорь.
– Выздоравливайте, – сказал Андрей и ушёл в свою комнату.
Я помогла Игорю лечь, укрыла одеялом. Он закрыл глаза. Я смотрела на него и думала: мы не выдержим. Это испытание нас убьёт. Буквально.
Вечером я вышла на балкон. Было холодно, ветер трепал занавеску. Я смотрела на огни города, на машины, которые мчались внизу, на людей, которые спешили по своим делам. И думала: сколько ещё? Сколько мы ещё продержимся?
Потом зашла Лена. Она увидела меня на балконе, подошла.
– Мам, что ты тут делаешь? Замёрзнешь же.
– Думаю, Леночка.
– О чём?
– О том, что нам пора уезжать отсюда.
Лена обняла меня.
– Мам, может, правда, пора? Вы же себя убиваете. Папа болеет, ты худая как скелет. Так нельзя.
– Но это же наша квартира, Лена. Мы здесь всю жизнь прожили. Как я могу её бросить?
– Мам, квартира это стены. Главное вы с папой. Вы живые, здоровые. А квартиру можно и оставить. Найдём что-нибудь другое.
– На что, Леночка? У нас же ничего нет. Дачу продали, сбережения потратили. Остались только две пенсии.
– Мам, я с Мишей посоветовалась. Мы можем вам помочь. Снимем однушку где-нибудь недалеко. Первые полгода мы оплатим, а там видно будет.
Я посмотрела на дочь. На её добрые глаза, на морщинки у рта, которые появились от постоянных забот. Она сама еле сводила концы с концами, а тут ещё и мы на её шее.
– Леночка, нет. Мы не можем на вас повиснуть.
– Мам, ну что ты говоришь? Вы меня вырастили, выучили. Папа всю жизнь вкалывал. Теперь наша очередь вам помогать.
Я обняла её. Мы стояли на балконе, прижавшись друг к другу, и я чувствовала, как слёзы снова текут по лицу. Но теперь это были не слёзы отчаяния. Это были слёзы благодарности.
– Спасибо, доченька. Я подумаю. Поговорю с папой.
Ночью я рассказала Игорю о разговоре с Леной. Он слушал молча, потом вздохнул.
– Нюра, может, она права? Может, нам действительно пора уходить?
– Игорь, ты серьёзно? Ты же сам говорил, что надо держаться.
– Говорил. Но я не думал, что будет так тяжело. Я не хочу, чтобы ты из-за этой квартиры страдала. И я не хочу умереть раньше времени, а я чувствую, что если мы останемся здесь, я не выдержу.
Я взяла его за руку.
– Хорошо. Давай съедем. Но только на время. Пока не окрепнем. А потом вернёмся и будем бороться.
Игорь усмехнулся.
– Нюра, ты оптимистка. Какое вернёмся? Он же квартиру продаст, как только мы съедем.
– Не продаст. Мы же собственники. Без нашего согласия он не имеет права.
– Ты думаешь, это его остановит? Он найдёт способ. Через суд, через что угодно.
Я понимала, что он, возможно, прав. Но другого выхода не было.
В начале ноября мы начали искать квартиру. Лена помогала через интернет. Нашли однокомнатную в соседнем районе, в старом доме, но приличную. Тридцать тысяч в месяц. Дорого, но выбора не было.
Андрею мы ничего не сказали. Просто начали собирать вещи. Он заметил, конечно.
– Вы съезжаете? – спросил он как-то вечером.
– Да, – коротко ответил Игорь. – На время.
– Понятно, – сказал Андрей. И больше ничего не спросил.
Мы переехали в конце ноября. Холодным серым утром. Лена с Мишей приехали с машиной, помогли перевезти вещи. Их было немного: одежда, посуда, телевизор, кое-какая мебель. Всё остальное осталось в старой квартире.
Когда мы в последний раз вошли в ту квартиру, чтобы забрать последние коробки, я остановилась в гостиной. Посмотрела на стену. На ту стену, которую мы когда-то снесли, а потом поставили обратно. На дверь, которая делила пространство. На всю эту квартиру, которая была нашей жизнью.
– Игорь, – тихо сказала я, глядя на груду гипсокартона в углу, остатки ремонта, которые так и не убрали. – А помнишь, какой свет был от той большой лампы? По вечерам, на диване?
Муж молча положил руку мне на плечо. Его ладонь была шершавой и тяжёлой.
– Помню, – хрипло ответил он. – Свет был. Как в кино.
И мы оба стояли, слушая, как за тонкой новой стеной, за которой теперь была его, Андреева, комната, включили телевизор. Громко.
***
Новая квартира была маленькой. Одна комната, крохотная кухня, совмещённый санузел. Мебель старая, чужая. Окна выходили во двор-колодец, солнце почти не попадало. Но мы были вдвоём. И это было главное.
Первую неделю мы просто приходили в себя. Игорь много спал. Я готовила, убиралась, пыталась обустроить быт. Лена приходила каждые два дня, приносила продукты, спрашивала, как мы.
– Нормально, Леночка, – отвечала я. – Потихоньку привыкаем.
Но привыкнуть было тяжело. Я просыпалась по ночам и не понимала, где я. Потом вспоминала и чувствовала, как что-то сжимается в груди. Игорь тоже плохо спал. Ворочался, вздыхал.
– Игорь, ты не спишь?
– Не сплю, Нюра.
– О чём думаешь?
– Да так. Вспоминаю, как мы жили раньше. До всего этого.
Я знала, о чём он. О той жизни, которая была до перепланировки, до суда, до Андрея. Когда мы были счастливы и не знали, что такое проблемы с жильем.
В декабре позвонила Лена и сказала, что Андрей выставил квартиру на продажу.
– Мам, я видела объявление в интернете. Он продаёт вашу квартиру.
– Как продаёт? Он же не может без нашего согласия!
– Может, если вы там не прописаны больше.
– Мы прописаны, Лена. Мы же не выписывались.
– Тогда не знаю. Может, он блефует. Или думает, что вы согласитесь.
Я рассказала Игорю. Он нахмурился.
– Надо съездить, разобраться.
Мы поехали на следующий день. Дверь открыл Андрей. Он был удивлён.
– Тётя Аня, дядя Игорь. Зачем приехали?
– Мы слышали, ты продаёшь квартиру, – сказал Игорь.
– Да. И что?
– Как и что? Это наша квартира. Мы собственники.
– Вы собственники, – согласился Андрей. – Но вы здесь не живёте. Я же живу. И я хочу продать свою долю.
– Какую долю? У тебя нет доли!
– Есть. Я прописан здесь с две тысячи пятого года. По закону, это даёт мне право на долю в квартире.
– Андрей, это неправда. Прописка не даёт права собственности.
– Даёт право пользования. А через суд я могу получить и долю. Мой юрист говорит, что шансы есть.
Игорь побледнел. Я видела, как у него дрожат руки.
– Ты хочешь отсудить у нас квартиру? – тихо спросил он.
– Я хочу получить то, что мне принадлежит. Вы меня вырастили, это правда. Но это не даёт вам права лишать меня жилья. Я тут прописан, я член семьи.
– Какой ты член семьи? – вырвалось у меня. – Член семьи не подаёт в суд на своих близких! Член семьи не выживает стариков из квартиры!
– Я никого не выживал. Вы сами съехали.
– Потому что ты сделал нашу жизнь невыносимой!
Андрей пожал плечами.
– Я просто жил. Это моё право.
Мы ушли. На улице Игорь остановился, прислонился к стене дома. Лицо у него было серое.
– Игорь, тебе плохо? – испугалась я.
– Нормально, Нюра. Просто устал. Устал от всего этого.
Мы вернулись в съёмную квартиру. Вечером я позвонила тому юристу, к которому мы ходили в самом начале.
– Скажите, пожалуйста, может ли прописанный человек через суд получить долю в квартире?
– В некоторых случаях может, – ответил юрист. – Если докажет, что вкладывал средства в содержание жилья, что был фактическим членом семьи. Но это сложно.
– А если он докажет?
– Тогда суд может признать за ним право на долю. Обычно небольшую, но всё же.
Я поблагодарила и повесила трубку. Значит, Андрей не блефовал. Он действительно мог попытаться отсудить долю. И если получит, то сможет требовать продажи квартиры через суд. Это называется выдел доли. Мы не сможем купить его часть, потому что денег нет. И тогда квартиру продадут с торгов, а деньги разделят пропорционально долям.
Мы потеряем всё. Окончательно.
Я рассказала об этом Игорю. Он слушал молча. Потом сказал:
– Ну что ж. Пусть судится. Посмотрим, что выйдет.
– Игорь, а может, нам самим продать квартиру? Пока она наша?
Он посмотрел на меня.
– Продать? И что потом? Купить другую? На что? Квартира стоит миллионов восемь-девять сейчас. Мы получим свою часть, это будет миллионов восемь, если он не получит долю. Купим на них однушку в таком же спальном районе. И что изменится?
– Хотя бы своё будет. Не съёмное.
– Своё, – повторил Игорь. – Да, наверное, ты права.
Мы обсудили это с Леной. Она сказала, что идея разумная.
– Мам, пап, продавайте. Купите себе маленькую квартирку. Зато свою. И Андрей от вас отстанет.
Мы приняли решение. В январе выставили квартиру на продажу. Андрей не возражал. Наоборот, он был рад. Квартира продалась быстро, за восемь с половиной миллионов. Андрею мы ничего не дали, он и не просил. Видимо, понял, что через суд долю не отсудит.
На вырученные деньги мы купили однокомнатную квартиру в том же районе, в новостройке. Маленькую, двадцать восемь квадратных метров, но свою. Переехали в феврале.
Первый вечер в новой квартире я стояла у окна и смотрела на город. Игорь сидел на диване, который мы привезли из съёмной квартиры. Лена уехала, помогла нам обустроиться.
– Нюра, иди сюда, – позвал Игорь.
Я подошла, села рядом. Он обнял меня.
– Ну вот, – сказал он. – Новая жизнь началась.
– Началась, – согласилась я.
– Жалеешь о чём-нибудь?
Я подумала. Жалела ли я? О той квартире, которую мы потеряли? О дачке, которую продали? О деньгах, которые потратили на суды и ремонты?
– Жалею, – призналась я. – Но не о квартире. А о том, что потеряла племянника. Андрей для меня умер. Я его больше не знаю.
– Я тоже, – сказал Игорь. – Я тоже его не знаю. Он стал чужим.
Мы сидели молча. За окном падал снег. Город жил своей жизнью. А мы были здесь, в этой маленькой квартире, живые, вместе.
– Игорь, – сказала я через некоторое время. – А ты помнишь, как мы мечтали о студии? Как радовались, когда стена упала?
– Помню.
– Думаешь, мы правильно сделали тогда?
Он помолчал.
– Не знаю, Нюра. Может, и нет. Может, надо было жить в тесноте, но зато без всех этих проблем. А может, и правильно. Мы же хотели лучшей жизни. Не виноваты, что она не получилась.
– Не получилась, – повторила я.
Он крепче обнял меня.
– Но мы вместе. Это главное. Пережили и это переживём.
Я прижалась к нему. Его плечо было твёрдым, надёжным. Пусть у нас осталась крохотная квартира. Пусть дачки больше нет. Пусть мы потеряли того Андрея, которого любили. Но мы были вместе. И это, наверное, действительно было главным.
Хотя внутри, где-то глубоко, всё равно болело. Болело от несправедливости, от обиды, от того, что жизнь может так жестоко обойтись с людьми, которые просто хотели жить немного удобнее. Болело от того, что закон оказался не на нашей стороне. Что спор о квартире разрушил семью. Что права пользования жилым помещением оказались важнее человеческих отношений.
И я знала, что эта боль останется со мной навсегда. Как шрам. Как напоминание о том, что даже самые близкие люди могут стать чужими. Что ремонт, который должен был принести радость, может обернуться катастрофой. Что моя история с перепланировкой закончилась не так, как я мечтала пять лет назад, глядя на стену и представляя, как будет хорошо, когда её не станет.
Но жизнь продолжалась. И мы продолжали жить.
Прошло полгода. Лето снова пришло, хотя и не такое радостное, как раньше. Мы с Игорем обустроили нашу маленькую квартиру, привыкли к новому месту. Соседи попались тихие, никто не мешал. Игорь окреп, перестал кашлять. Я тоже пришла в себя, набрала пару килограммов.
Лена приходила по-прежнему часто. Маша подросла, пошла в первый класс. Жизнь текла своим чередом.
Иногда я вспоминала ту квартиру. Просыпалась ночью и на секунду забывала, где я. Думала, что сейчас встану и пойду на ту большую кухню, где можно было и готовить, и за столом сидеть, и телевизор смотреть. Потом вспоминала, открывала глаза и видела низкий потолок новостройки, маленькое окно, тесную комнату. И понимала, что той жизни больше нет.
Об Андрее мы ничего не слышали. Он исчез из нашей жизни так же внезапно, как и появился со своим иском. Лена как-то сказала, что видела объявление: он продаёт ту старую квартиру, которую мы ему оставили. Видимо, всё-таки решил начать новую жизнь. Без нас.
– Мам, может, позвонишь ему? – спросила Лена. – Ну, попытаешься помириться?
– Нет, Леночка, – ответила я. – Некоторые вещи нельзя простить. Можно понять, можно принять. Но простить нельзя.
И это была правда. Я не держала на него злобы, но и любви больше не было. Осталось что-то среднее. Пустота.
Однажды вечером, в августе, мы с Игорем сидели на балконе нашей новой квартиры. Он был крошечный, два квадратных метра, но мы туда втиснули два стула и столик. Пили чай, смотрели на закат.
– Нюра, – сказал Игорь, – а знаешь, я тут подумал.
– О чём?
– О том, что, может, оно и к лучшему всё получилось.
Я удивлённо посмотрела на него.
– К лучшему? Игорь, мы потеряли дачу, половину квартиры, все сбережения. Ты серьёзно?
– Серьёзно. Смотри, Нюра. Если бы всего этого не случилось, мы бы так и жили в той квартире. Большой, удобной. Но с Андреем в душе. С этим грузом: мы его вырастили, а он неблагодарный. Мы бы обижались, копили это в себе. А так всё вышло наружу. Мы узнали, кто он на самом деле. И да, это больно. Но зато честно. И теперь мы свободны от него. У нас своё жильё, пусть маленькое. Но наше. Никто не придёт и не скажет, что мы что-то сделали неправильно. Понимаешь?
Я подумала. И поняла, что он прав. В его словах была своя правда. Мы действительно освободились. От иллюзий, от надежд, от фальши. Это была дорогая свобода. Но свобода.
– Может быть, ты и прав, – сказала я. – Хотя мне всё равно жаль дачи.
Игорь усмехнулся.
– Мне тоже, Нюра. Мне тоже. Но что поделаешь. Такая вот у нас получилась жизнь. Семейный конфликт из-за жилплощади. Как в газетах пишут.
Мы допили чай. Солнце село совсем. Зажглись фонари. Город укладывался спать.
– Пойдём внутрь, – сказала я. – Холодно уже.
Мы вошли в комнату. Игорь включил телевизор, я пошла мыть чашки. В маленькой кухне, где еле помещался гарнитур. Но это была моя кухня. Наша кухня.
И этого, наверное, было достаточно.