На моём пальце было дешёвое серебряное колечко. Я купила его себе сама. На тридцатилетие. Потому что никто не подарил.
Двенадцать лет я носила его каждый день. И каждый день вспоминала, как ждала звонка от мамы. Как смотрела на телефон весь вечер. Как легла спать в слезах, потому что она так и не позвонила.
Теперь мамы не было. Две недели назад её не стало. Сердце.
Я стояла в её квартире — маленькой двушке в посёлке под Саратовом. Приехала разбирать вещи. Аня, моя четырнадцатилетняя дочь, помогала складывать одежду в коробки.
Квартира пахла старостью и одиночеством. Мама жила здесь одна последние пятнадцать лет, с тех пор как я уехала в Москву. Приезжала редко. Звонила ещё реже. В последние семь лет мы почти не разговаривали.
Я сняла со стены фотографию. Мне там десять лет. Мы с мамой стоим у школы, обе улыбаемся. Я смотрела на неё секунду. Потом убрала в коробку с надписью «На выброс».
— Мам, это же бабушка, — сказала Аня.
— Я знаю.
Аня посмотрела на меня странно, но промолчала. Она не понимала. Да и как ей понять? Она не знала, какой была моя мать. Холодной. Отстранённой. Никогда не говорила «люблю». Никогда не обнимала первой.
Я полезла в шкаф за зимними вещами. Там, в самой глубине, за старыми пальто и пуховиками, стояла коробка.
Подарочная бумага выцвела от времени. Но бант — розовый, атласный — сохранился. На коробке была бирка. Я прочитала и не поверила своим глазам.
«Кате на 30-летие. С любовью, мама».
Мне сейчас сорок два. Это было двенадцать лет назад.
***
Я села на пол прямо у шкафа. Коробка лежала на коленях. Руки не слушались.
Двенадцать лет. Подарок пролежал в шкафу двенадцать лет. Почему? Мама забыла? Не успела отправить? Почему не отдала, когда я приезжала?
Хотя когда я приезжала? Раз в два года, на день-два. Всегда торопилась обратно. Всегда находила причины уехать пораньше.
— Мам, что там? — Аня подошла ближе.
— Подарок. Мне. На тридцать лет.
— Но тебе же сорок два.
— Я знаю.
Я открыла коробку. Внутри лежала бархатная коробочка — тёмно-синяя, потёртая по краям. Я узнала её сразу. Мамина шкатулка для украшений. Та самая, которую она никому не давала трогать.
Открыла.
Кольцо. Тонкое, золотое, с маленьким сапфиром. Бабушкино кольцо. То самое, которое я тайком примеряла в детстве. Мама хранила его как реликвию. Говорила, что это единственная память о бабушке.
И она хотела отдать его мне. Двенадцать лет назад.
Под коробочкой лежало письмо. Сложенный вчетверо лист бумаги, исписанный маминым почерком — мелким, аккуратным, с наклоном вправо.
Я развернула его. И поняла, что это не одно письмо. Мама писала много лет. Дописывала каждый год. Даты стояли в начале каждой записи.
Первая запись. Двенадцать лет назад. Мой тридцатый день рождения.
«Катюша, пишу это в твой день рождения. Тебе сегодня тридцать. Я приготовила подарок — бабушкино кольцо. Помнишь, ты в детстве примеряла его тайком? Думала, я не вижу. Но я видела. И решила — отдам, когда вырастешь.
Хотела отдать лично. Думала, позвонишь, скажешь, что приедешь. Ты не позвонила.
Я подожду до следующего года».
Я опустила письмо. В груди стало тесно. Я помнила тот день рождения. Тридцать лет. Москва. Ане два года. Муж на работе допоздна — как всегда в последнее время. Я одна. Ждала звонка от мамы весь день. Она не позвонила. Я решила — ей всё равно. Сама звонить не стала. Из принципа. Если ей наплевать — мне тоже.
А она ждала. Ждала, что я позвоню. Что скажу — приеду.
Я читала дальше.
***
Запись через год. Мне тридцать один.
«Жду. Не звонишь. Думаю — может, позвонить самой, сказать: приезжай, у меня для тебя кое-что. Но ты так холодно разговариваешь, когда я звоню. Боюсь, откажешь. Боюсь услышать в твоём голосе раздражение. Подожду ещё год».
Тридцать три года.
«Аня, наверное, уже большая. Ходит в садик? Или ты нашла няню? Ты не рассказываешь. Не присылаешь фотографии. Я смотрю на старые — там тебе три года. Ты сидишь у меня на коленях. Улыбаешься. Когда ты перестала мне улыбаться?»
Я закрыла глаза. Мама звонила. Раз в год, на мой день рождения. Говорила: «С днём рождения, дочка». Я отвечала сухо. Через минуту клала трубку. Думала — ей не интересно. Раз в год — это разве интерес? Это формальность. Обязанность. Галочка в календаре.
А она плакала после этих звонков. Я этого не знала.
Следующая запись. Тридцать пять лет.
«Хотела приехать сама. Привезти подарок. Купила билет на поезд. Москва. Восемнадцать часов. Стояла на вокзале с сумкой. И не села в поезд.
Гордость. Та самая гордость, которую ты унаследовала от меня.
Вернулась домой. Положила коробку обратно в шкаф. Сказала себе — в следующем году. В следующем году ты позвонишь сама».
Я не позвонила. Ни в тот год, ни в следующий.
В дверь постучали. Я вздрогнула.
— Катя? Ты здесь?
Тётя Люда. Соседка. Жила в квартире напротив сорок лет. Знала маму лучше, чем я.
Она вошла с тарелкой пирожков. Увидела меня на полу, с письмом в руках.
— Нашла, значит, — сказала она тихо.
— Вы знали?
— Знала. Валя рассказывала.
Тётя Люда села на край кровати. Тяжело вздохнула.
— Она каждый год ждала тебя. В июне, на твой день рождения. Прибиралась за неделю. Пироги пекла. Говорила мне — вдруг Катя приедет. Вдруг в этом году приедет.
— Она мне не звонила. Не приглашала.
— Звонила. Раз в год. Ты же знаешь.
Я знала. Мама звонила. Говорила «с днём рождения». А я ждала другого. Ждала, что она скажет — приезжай, дочка, я скучаю. Она не говорила. И я решила, что ей всё равно.
— Она после этих звонков плакала, — сказала тётя Люда. — Весь день. Я через стенку слышала.
Внутри меня что-то оборвалось. Мама плакала. Каждый год. А я думала — ей наплевать.
— А коробку эту, — тётя Люда кивнула на подарок, — она каждый год доставала. Ставила на стол в твой день рождения. Весь день стояла. А вечером убирала обратно. Двенадцать раз так было.
Двенадцать лет. Двенадцать дней рождения. Двенадцать раз мама доставала коробку с кольцом. Ждала звонка. Ждала, что я скажу — мама, я еду. И двенадцать раз убирала обратно в шкаф.
— Почему она сама не привезла? — спросила я.
Тётя Люда посмотрела на меня долго.
— А ты бы приняла?
Я хотела сказать «да». Но вспомнила себя. Вспомнила, как злилась на мать. Как считала её холодной. Как не хотела её видеть. Как говорила Ане — бабушка далеко, ехать долго, в следующий раз.
Тётя Люда ушла. Я осталась одна с письмом.
***
Аня сидела рядом. Молча смотрела, как я читаю.
Запись. Мне тридцать восемь.
«Была у врача. Сердце. Говорят — беречь себя. Не волноваться. Не поднимать тяжёлое. Смешно. Самое тяжёлое, что я поднимаю — это трубку телефона, когда звоню тебе раз в год.
Думала — может, написать? Рассказать, что болею? Но ты приедешь из жалости. А я не хочу из жалости. Хочу, чтобы приехала просто так. Потому что я — твоя мама. Потому что скучаешь».
Я не скучала. Или думала, что не скучала. Убедила себя, что мне хорошо без неё. Что мне не нужна мать, которая никогда не говорила «люблю».
А она болела. И молчала. Чтобы я не приехала из жалости.
Последняя запись. Месяц назад. За месяц до её смерти.
«Катюша. Мне шестьдесят восемь. Врачи говорят — сердце устало. Может, это последний твой день рождения, когда я достаю эту коробку.
Я так и не отдала. Двенадцать лет. Каждый год думала — в следующем. Каждый год ты не приезжала. Каждый год я не решалась позвать.
Прости меня.
Не за подарок. За гордость. За молчание. За все те слова, которые я хотела сказать и не сказала.
Я любила тебя. Каждый день. Ты не знала — потому что я не умела показывать. Твой отец умел. Он обнимал тебя, целовал, говорил, какая ты красивая. А я стояла рядом и молчала. Думала — ты понимаешь. Думала — и так видно. Ты не понимала.
Если ты читаешь это — значит, я уже не смогу сказать вслух. Значит, опять не успела.
Кольцо — носи. Оно твоё. Было твоим всегда. Как моя любовь.
Мама».
Я плакала. Слёзы капали на бумагу, размывая чернила. Аня обняла меня. Я прижала её к себе и плакала — впервые за много лет.
Мама любила меня. Всю жизнь любила. А я не знала. Я думала — она холодная, отстранённая, ей всё равно. А она просто не умела говорить. Как и я. Мы обе молчали. Обе ждали первого шага. Обе боялись отказа.
Две гордости стояли стеной. Двенадцать лет.
— Мам, — Аня подняла голову. — Это же как мы с тобой.
Я посмотрела на неё.
— Что?
— Ну, ты всегда говоришь — если хочешь поговорить, приходи. А я жду, что ты сама придёшь. И мы обе молчим. А потом злимся друг на друга.
Я смотрела на свою дочь. Четырнадцать лет. Подросток. Колючая, как я в её возрасте. Закрытая, как я сейчас. Как моя мать всю жизнь.
Это передавалось по наследству. Гордость. Молчание. Неумение сказать первой.
Я посмотрела на кольцо в коробке. Бабушкино кольцо. От бабушки — к маме. От мамы — ко мне. Три поколения женщин, которые не умели говорить «люблю».
Я сняла с пальца своё дешёвое серебряное колечко. То самое, которое купила себе на тридцатилетие. Потому что никто не подарил. Положила его на тумбочку.
Надела бабушкино кольцо. Оно село идеально. Как будто всегда было моим.
— Мама, — прошептала я. — Прости и ты меня.
***
На следующий день я закончила разбирать вещи. Но теперь — по-другому.
Я открыла коробку с надписью «На выброс». Достала фотографию, где мне десять лет. Мы с мамой у школы. Обе улыбаемся. Я смотрела на мамино лицо. Впервые за много лет — без злости. Она улыбалась. По-настоящему. Счастливо. Она любила меня тогда. Любила всегда. Просто не умела показать.
Я положила фотографию в сумку. Заберу в Москву. Повешу на стену.
Вечером мы с Аней сидели на кухне. Пили чай из маминых чашек — старых, с цветочками, ещё советских.
— Ань, — сказала я. — Я хочу тебе кое-что сказать.
Она посмотрела настороженно. Ждала подвоха. Как я ждала от своей матери.
— Я люблю тебя. И если я когда-то не зову поговорить — это не потому, что мне всё равно. Это потому, что я боюсь. Как бабушка боялась. Как я всю жизнь боялась.
Аня молчала. Потом встала, подошла ко мне и обняла.
— Я тоже тебя люблю, мам.
Мы стояли так долго. Две молчаливые женщины из рода молчаливых женщин. Но в тот вечер молчание было другим. Не стеной. Мостом.
***
Прошёл месяц. Мы вернулись в Москву. Жизнь шла своим чередом. Я работала в школе, проверяла тетради, готовилась к урокам. Но что-то изменилось. Я стала звонить первой. Не ждать. Не гордиться. Просто брать трубку и говорить — привет, как дела?
Аня заметила. Однажды спросила — мам, ты чего такая? Я ответила — учусь. Поздно, но учусь.
День рождения Ани. Пятнадцать лет.
Я достала бархатную коробочку. Ту самую. Тёмно-синюю, потёртую по краям.
— Мам, это же твоё кольцо, — сказала Аня.
— Это наше. Бабушкино. Прабабушкино. Теперь — твоё.
Она открыла коробочку. Увидела кольцо с сапфиром.
— Мам, но это же реликвия.
— Да. И я хотела отдать его тебе лично. Не через двенадцать лет. Не когда меня не станет. Сейчас.
Аня надела кольцо. Оно было ей чуть велико, но она не сняла. Смотрела на него — на тонкий золотой ободок, на маленький синий камень.
— Бабушка носила? — спросила она.
— Бабушка хранила. Для меня. А я двенадцать лет не знала.
Я смотрела на дочь. На кольцо на её пальце. На лицо — так похожее на моё в её возрасте. На мамино лицо.
Четыре поколения. Четыре женщины. Одно кольцо.
Бабушка отдала маме. Мама хотела отдать мне — и не успела. Я отдаю дочери. Вовремя. Пока могу сказать — это тебе, потому что люблю.
Двенадцать лет подарок ждал в шкафу. Мама ждала у телефона. Я ждала приглашения. Все ждали. Никто не сделал первый шаг.
Теперь я знаю — ждать нельзя. Говорить надо сейчас. Любить надо вслух. Потому что потом может не быть.
Мама умерла, так и не услышав от меня — прости, я была неправа. Но она знала, что я прочту письмо. Знала, что пойму. Это было её последнее «люблю» — написанное, потому что сказать не успела.
Я посмотрела на Аню. Она вертела кольцо на пальце, улыбалась.
— Спасибо, мам.
— Спасибо тебе.
— За что?
— За то, что ты — это ты. За то, что даёшь мне шанс не повторить ошибку.
Она не поняла. Но поймёт. Когда-нибудь. Когда сама станет матерью. Когда сама будет бояться сказать первой. И тогда посмотрит на это кольцо — и вспомнит. Вспомнит бабушку, которую почти не знала. Вспомнит меня. Вспомнит, что любить надо вслух.
Я подошла к окну. Аня встала рядом. На её пальце — бабушкино кольцо. Тонкое, золотое, с маленьким сапфиром. Теперь — её.
Где-то там, далеко, в маленьком посёлке под Саратовом, осталась пустая квартира. Шкаф, в котором двенадцать лет хранился подарок. Кухня, где мама ждала звонка каждый июнь.
Её больше нет. Но кольцо — здесь. Письмо — здесь. Любовь, которую она не умела показать — теперь я знаю о ней.
И передам дальше. Не молчанием. Словами.
Мама, я поняла. Поздно — но поняла. Спасибо. За кольцо. За письмо. За любовь, которую ты прятала двенадцать лет.
Я больше не буду прятать свою.