Они плыли по коридорам «Герцена», как два вируса, несущие заразу шума в стерильный организм Шара. Прибор МаЕва визжал и хрипел, а РыМа несла в себе огненную боль якоря. Вместе они создавали вокруг себя небольшой, дрожащий пузырь беспорядка. В этом пузыре законы забвения давали слабину. Буквы на панелях не расплывались так быстро, форма предметов дольше сохраняла смысл.
Первой они нашли НаСт. Первый помощник стояла у пульта связи, её руки замерли над клавишами. Её взгляд был устремлён в глухую черноту мёртвого экрана. В пузыре шума её веки дрогнули.
— НаСт! — крикнула РыМа, вкладывая в голос всю силу боли-якоря. — Помнишь? Помнишь красный? Твой комбинезон! Красный с серебром!
НаСт медленно, с ледяной неохотой, отвела взгляд от экрана. Её глаза нашли РыМа. В них не было узнавания. Была лишь пустота. РыМа схватила её за руку, прижала ладонь к ткани своего комбинезона, к её собственному серебряному наплечнику.
— Красный! — закричала она, и её крик слился с воем прибора МаЕва. — Цвет тревоги! Цвет команды! Цвет… крови ОсЛю, когда она пожертвовала собой! ВСПОМНИ!
Имя «ОсЛю», произнесённое с такой яростью и болью, словно молния ударило в высохшую землю. В глазах НаСт что-то дрогнуло, сжалось. Не память. Боль. Отражённая боль от той самой потери. Её губы шевельнулись, выдыхая беззвучный звук. Её пальцы вцепились в ткань комбинезона РыМа. Это был рефлекс. Связь, восстановленная через общую рану.
— Держи её! — скомандовал МаЕв, не отрываясь от своего визжащего аппарата. — Не давай уйти обратно!
РыМа обхватила НаСт, прижимаясь лбом к её лбу, заставляя её смотреть в свои глаза, полные боли и отчаяния. «Красный» стал первой нитью, за которую цеплялось сознание первого помощника.
Далее был ГурВ. Пилот продолжал управлять несуществующим штурвалом. МаЕв, кряхтя, сунул ему в руки кусок разобранной панели управления.
— Держи! Это твоё! Твой курс! — орал он, но ГурВ не реагировал.
Тогда РыМа, не отпуская НаСт, подплыла к нему. Она не знала, что сказать. Что было самым важным для пилота? Звёзды? Карты? Скорость?
И тут её осенило. Не логика. Чувство.
— Свобода! — выкрикнула она ему в ухо. — Ты ненавидел, когда у тебя отнимали управление! Помнишь «Клинков»? Помнишь, как они вели нас на убой? Ты вырвался! ТЫ ВЫРВАЛСЯ, ГУРВ! Потому что ты лучший! ВЗЯТЬ УПРАВЛЕНИЕ НА СЕБЯ!
Слово «свобода» и яростное «Ты вырвался!» сработали. В теле ГурВ пробежала судорога. Его пальцы сжали металлический обломок в руках так, что костяшки побелели. Он не вспомнил, кто он. Он вспомнил ощущение — ярость от потери контроля и ликующий восторг, когда он его вернул. Его глаза, пустые секунду назад, метнулись к призрачным штурвалам, и в них вспыхнул азарт вызова.
Они двигались дальше, их пузырь шума и боли рос, вовлекая застывшие фигуры. ЛюКу очнулась от слова «координаты» и злобного шепота МаЕва: «Ты ошиблась расчётом! Ты завела нас сюда! Исправь!». Её профессиональная гордость, даже окрашенная ложным чувством вины, стала крючком, за который её вытащили.
АбАл отозвался на крик РыМа: «Раненые в отсеке 7-Дельта! Они умирают!». Инстинкт врача, глубже любой личной памяти, заставил его тело напрячься, а руки сложиться в знакомый жест, будто для осмотра.
ОгАл дрогнул, когда РыМа, рыдая, прошептала ему: «ОсЛю… она смотрит на нас. Она ждёт, что мы всех выведем». Ответственность. Долг. Чувство вины перед погибшей подчинённой. Это была тяжёлая, ядовитая приманка, но она сработала. Его взгляд стал острым, оценивающим, снова ищущим угрозы.
Они будили их не именами, а крючками самых сильных эмоций — профессиональной гордости, страха потери, чувства долга, ярости. Это было жестоко. Но это было единственным способом.
И вот они снова стояли в капитанской каюте. Вокруг них, дрожа, как в лихорадке, стояли или сидели несколько членов экипажа. Они не были в полном сознании. Они были похожи на лунатиков, вытащенных из глубокого сна, которые помнят только один яркий образ или чувство. Но они были здесь. Их личности, разобранные Шаром, начали собираться обратно вокруг этих болезненных, кривых осколков памяти.
В центре по-прежнему сидел МА. Капитан. Его шахматные фигуры всё так же висели в воздухе.
МаЕв выключил свой прибор. Внезапно наступившая тишина была оглушительной. Шара не было слышно, но его давление, его стремление всё разобрать и упаковать, вернулось с удвоенной силой. Только что пробуждённые члены экипажа застонали, некоторые начали снова закатывать глаза.
— Теперь твоя очередь, — хрипло сказал МаЕв РыМа. — Якорь. Всё, что у тебя есть. Не в меня. В него.
РыМа подошла к МА. Боль от кристалла в «Калипсо» достигла такого предела, что она уже почти не отличала её от собственного существования. Она взяла лицо капитана в свои ладони. Она не кричала о долге или миссии. Она смотрела в его пустые глаза и говорила то, что, как она чувствовала, было правдой. Для неё. И, возможно, для него.
— Они все здесь, — прошептала она, и её голос звучал хрипло от слёз и боли. — Твоя команда. Они разбиты. Они напуганы. Они ничего не помнят. Но они здесь. И им нужен свой капитан. Не тот, кто ведёт корабль. Тот, кто держит их вместе. Когда страшно. Когда больно. Когда всё теряет смысл. Это твоя работа. Самая важная. ДЕРЖАТЬ ВМЕСТЕ. ВСПОМНИ ЭТО ОЩУЩЕНИЕ. ТЯЖЕСТЬ НА ПЛЕЧАХ. ТЕПЛО ОТ ИХ ДОВЕРИЯ. ВСПОМНИ!
Она вложила в эти слова всю свою боль, всю тоску якоря, который кричал «НАЙДИ ИХ». Она вложила воспоминание о том, как он взял на себя вину за ОсЛю. Как он голосовал с ними за безумный штурм Нулевой Точки. Как его красный комбинезон был маяком в каждой схватке.
И случилось чудо.
Не вспышка в глазах. Не резкое движение. Медленно, невероятно медленно, веки МА прикрылись, а потом снова открылись. И в них появилось… сосредоточение. Смутное, далёкое, но настоящее. Он не смотрел сквозь неё. Он смотрел на неё.Не вспышка в глазах. Не резкое движение. Медленно, невероятно медленно, веки МА прикрылись, а потом снова открылись. И в них появилось… сосредоточение. Смутное, далёкое, но настоящее. Он не смотрел сквозь неё. Он смотрел на неё. Потом его взгляд скользнул по лицам его застывших, дрожащих офицеров. По НаСт, вцепившейся в красную ткань. По ГурВ, сжимающему в руке «штурвал». По ОгАлу, чьи глаза выискивали угрозу.
Его губы снова пошевелились. На этот раз с усилием, рождая не эхо, а новое слово:
«…Мои…»
Потом его рука дрогнула и медленно, с титаническим усилием, поднялась. Он не потянулся к РыМа. Он положил свою ладонь поверх руки НаСт, всё ещё сжимавшей комбинезон РыМа. Простой жест. Соединение. Связь.
В тот же миг висящие в воздухе шахматные фигуры с глухим стуком посыпались на доску. Беспорядок. Нарушение perfect-ной схемы.
По всему «Герцену» пронёсся сокрушительный, вселенский скрежет — звук ломающегося стекла в масштабах реальности. Локализованный иммунитет, созданный болью и шумом, достиг критической массы. Система Шара дала сбой именно здесь, в этой точке, вокруг этого ядра воссозданных человеческих связей.
Свет на мостике погас и зажёгся вновь. Мёртвые экраны ожили, залитые белым шумом. Генераторы загудели.
«Герцен» проснулся. Не как корабль. Как рана в боку у бесконечного, равнодушного архивариуса.
И где-то в чёрном сердце Хрустального Шара что-то впервые за миллиарды лет… обратило внимание.
Продолжение тут 👇
Подписывайтесь, чтобы не пропустить продолжение …
