Боль была компасом. Стук — картой.
РыМа, цепляясь за руку капитана, который медленно снова погружался в пустоту, поползла к люку в полу, ведущему в технические ярусы. Мысли в её голове были как осколки тех самых звёзд за бортом — яркие, но не складывающиеся в картину. «Стук. Шум. Боль. Найди». Эти четыре слова стали её мантрой, её связью с реальностью, которую пожирала безмолвная белизна Шара.
Люк был разобран. Не взломан, а аккуратно разделён на замершие в пространстве детали — болты, шарниры, сам люк. Между ними зиял проход. Она нырнула в него, погружаясь во тьму инженерных отсеков.
Здесь царил иной вид хаоса. Если на верхних палубах был музей разобранной жизни, то здесь была мастерская безумного часовщика. В воздухе висели трубы, платы, кабели, инструменты — все аккуратно отсоединённые друг от друга и застывшие в идеальном беспорядке. Системы были отключены, но не мертвы — слабые индикаторы пульсировали случайными цветами, словно мозг в коме генерирует бессмысленные сны.
И стук. Он становился громче. Ритмичный, металлический, настойчивый. Бам… бам… бам… Не SOS. Не сигнал. Это был ровный, почти механический удар, как будто кто-то методично долбил одну и ту же точку, не ожидая ответа, а просто утверждая факт своего существования.
Она проплыла мимо центрального реактора. Он был заглушен, но из его сердцевины исходило тихое, едва уловимое гудение — не энергетическое, а какое-то… фоновое. Как тиньканье часов в пустой комнате. Это был первый «нормальный» звук, который она услышала с тех пор, как вошла сюда.
Стук вёл её в самый низ, в отсек аварийных генераторов и резервных систем жизнеобеспечения. Дверь сюда была не разобрана. Она была заварена. Грубыми, кривыми швами, явно сделанными в авральном порядке из подручных материалов. На сварке виднелись следы ударов — кто-то пытался её выломать снаружи.
Сердце РыМа бешено заколотилось. Она нашла острую деталь разобранного каркаса и, превозмогая нарастающую волну пустоты в голове, начала бить по сварному шву рядом с защёлкой. Каждый удар отзывался огненной вспышкой в висках от якоря-маяка, но также возвращал ей ощущение цели. Она что-то делала.
С треском и скрежетом защёлка поддалась. Дверь отъехала на сантиметр. Из щели ударил свет. Не ровный свет ламп, а мигающий, неровный — от искрящейся пайки или сварочной горелки. И запах — палёной изоляции, пота и… человеческого присутствия.
РыМа изо всех сил потянула дверь. Она сдвинулась, заскрипев по застывшей смазке.
Внутри был оазис в пустыне бессмыслицы. Небольшое помещение было завалено оборудованием, снятым с других систем. В центре, на полу, сидел МаЕв. Его голубой комбинезон был в пятнах сажи и масла, лицо осунулось, глаза горели лихорадочным огнём. В одной руке он держал паяльник, в другой — кусок печатной платы. Перед ним горела небольшая горелка, дававшая свет и тепло. А по стене методично, раз в пять секунд, била отскочившая пружина от какого-то клапана, которую он приспособил для удара по корпусу — тот самый стук.
Увидев РыМа, он не удивился. Он просто медленно опустил паяльник.
— А, — хрипло сказал он. — Дошла. Я думал, придётся стучать дольше. — Его голос был сухим, как ржавое железо, но в нём была ясность.
— МаЕв… — РыМа с трудом выдавила из себя слово, свалившись на колени рядом с ним. — Как ты… Почему ты…?
— Я не забыл, — коротко сказал он, указывая пальцем на свой висок. — Точнее, забыл. Почти всё. Но я… я зациклил процесс. — Он показал на груду оборудования. — Когда всё начало распадаться… когда ГурВ перестал видеть штурвал, а НаСт забыла, что такое «красный» на индикаторе… я понял. Это не атака. Это… алгоритм. Очень старый, очень глупый алгоритм стирания связей. Он ищет сложные системы и разбирает их на примитивные элементы.
Он кашлянул.
— Я — инженер. Моя работа — видеть связи. Я видел, как они рвутся. И я… я создал петлю. Всё, что забывалось, я тут же записывал на вот это. — Он пнул ногой старый, разобранный бортовой журнал, на страницах которого были нацарапаны карандашом формулы, схемы и… детские рисунки. — Я писал формулы. Потом забывал, что они значат. Тогда я рисовал картинку. Потом забывал, что нарисовал. Тогда я просто чертил линии. Связи. Любые связи. Пока рука держала карандаш. А когда начинал забывать, зачем стучу… — он кивнул на пружину, — я читал свои же каракули. Они ничего не значили. Но сам факт их существования, тот факт, что они были связаны во времени — один рисунок после другого — не давал мне окончательно распасться. Я стал системой, которая постоянно поддерживает сама себя в состоянии… минимальной осмысленности.
Это было гениально и безумно. МаЕв, используя обломки собственной памяти и инженерную логику, создал персональный, хрупкий иммунитет против абсолюта забвения.
— Остальные… — начала РыМа.
— Наверху. В анабиозе смысла. Их личности разобраны и упакованы. Но не уничтожены. Шар — не убийца. Он — архивариус. Самый педантичный в истории. Ему нужно всё каталогизировать. Остановить. — МаЕв посмотрел на неё острым взглядом. — Ты пришла извне. Значит, связь возможна. У тебя есть якорь. Я чувствую его… шум. Он мне мешает, но он держит тебя в форме.
РыМа кивнула, не в силах говорить от боли.
— Хорошо, — МаЕв потянулся к своей груде и вытащил небольшой, самодельный прибор из спаянных плат. — Я последние… не знаю, дни или годы… пытался собрать передатчик. Не для сигнала. Для ритма. Алгоритм Шара опирается на статичность. На паузу. Если создать достаточно устойчивый, сложный и бессмысленный с его точки зрения ритм — шум, который невозможно разобрать на простые элементы, — он может создать помеху. Локальную зону нестабильности. Как вибрация, которая рассыпает карточный домик.
— И что это даст? — прошептала РыМа.
— Это даст нам рычаг, — сказал МаЕв. — Чтобы встряхнуть систему. Хотя бы на секунду. Чтобы они… — он махнул рукой в сторону потолка, — вспомнили, что такое «до» и «после». Что такое причина и следствие. А там… там уже твоя работа. Ты и твой якорь. Ты должна будить их по одному, цепляясь за то, что они вспомнят первым. За самую сильную связь.
Он подключил прибор к клеммам аварийного аккумулятора. Прибор завизжал, и по всему отсеку пошла странная, мучительная вибрация. Это не была музыка. Это был хаос звуков, скрежета, щелчков, собранный в чёткий, повторяющийся, но абсолютно непредсказуемый паттерн. Анти-ритм для мира, где царил вечный покой.
Свет горелки заморгал в такт этому какофоническому ритму. Пыль в воздухе закружилась. И где-то далеко, наверху, послышался первый за всё время звук, не принадлежавший им: тихий, вселенский скрежет, как будто невообразимо огромные шестерёнки где-то в основе реальности вдруг дрогнули и на миллиметр провернулись не в ту сторону.
МаЕв ухмыльнулся, и в его улыбке было что-то дикое и победоносное.
— Пора, — сказал он. — Вези меня к капитану. И приготовься кричать. Кричать так, чтобы их души услышали сквозь сон без сновидений.
Они вдвоём поплыли назад, вверх, неся с собой шум — первое оружие, созданное в сердце абсолютной тишины.
Продолжение тут 👇
Подписывайтесь, чтобы не пропустить продолжение …
