Николай I: царь-жандарм и царь-спаситель для Пушкина
Февраль 1837 года, Петербург. Пушкина, погибшего на дуэли, ночью, тихонько и под охраной жандармов, вывозят из города. Никаких прощаний, речей, толп. Николай I запретил все публичные церемонии. Казалось бы, логичный конец, когда власти избавились от свободолюбивого гения, которого уже тогда все считали солнцем русской поэзии.
Но вот что странно, сразу после этих ночных похорон император, которого называли жандармом Европы, издаёт другой, тоже очень показательный указ. Он велит оплатить ВСЕ долги Пушкина. А это, на секунду, огромные 92 тысячи рублей (сегодня это миллионы!), назначить хорошую пенсию его жене, Наталье Николаевне, и оплатить обучение четверых детей (важно добавить, что 92500 рублей - долг частным лицам, а еще царской казне должен 43333 рубля). Ну какой благородный, отцовский жест!
Что тут не так? Или это искреннее раскаяние? Николай I, который сам проверял стихи Пушкина, держал его под надзором полиции через шефа жандармов Бенкендорфа, вдруг становится таким щедрым. Причина этой двойственности глубже, чем просто слабость или чувство вины. Это хитрый политический ход, мастерский способ управлять не только людьми, но и тем, что от них остаётся, их памятью. Император в своём непроницаемом образе пытался сделать почти нереальное: приручить саму идею свободы, которую воплощал Пушкин. Получилось ли? Или всё вышло наоборот? Давайте разберёмся в этом ворохе противоречий, где личная драма переплелась с большой политикой, а царская милость оказалась очень тяжёлой.
Основная часть
Николай и Пушкин: история сложных отношений. Милость как способ контроля
Давайте вернёмся в 1826 год, когда их отношения только начинались. Николай I, только что переживший шок после восстания декабристов, делает неожиданный шаг. Он возвращает из ссылки в Михайловском 26-летнего Пушкина, чьё имя было у всех на устах после событий на Сенатской площади, ведь многие мятежники были его друзьями, а его смелые стихи знали наизусть.
Их первая встреча в Чудовом дворце в Москве длилась больше часа. О чём они говорили за закрытыми дверями? Известно, что Николай спросил:
-Пушкин, присоединился бы ты к восстанию 14 декабря, если бы был в Петербурге?
-Неизбежно, государь, все мои друзья были в заговоре, и я был бы в невозможности отстать от них. Одно отсутствие спасло меня, и я благодарю за то Небо, - ответил ему Александр Сергеевич.
Царь оценил смелость. Он объявил о прощении и сказал знаменитые слова:
-Я буду твоим цензором.
Вот тут и главная развилка. Многие до сих пор считают это актом благородства. Но давайте посмотрим глубже. Это было не милосердие, а хитрая операция по обезвреживанию. Николай, только утвердившийся как жандарм, показывал стране и знати, мол, смотрите, я могу быть и добрым отцом. Но отцом строгим и всё видящим.
Личная цензура императора – это легенда для публики. Настоящим куратором стал начальник III Отделения, граф Бенкендорф. Именно ему Пушкин должен был униженно отчитываться о каждом своём шаге, планах на творчество, поездках. Милость обернулась самым изощрённым надзором. Поэт писал друзьям с горькой усмешкой:
Царь взял меня на службу, но не в канцелярскую или придворную, или военную − нет, он дал мне жалование, открыл мне архивы с тем, чтобы я рылся там и ничего не делал. Это очень мило с его стороны, не правда ли?
Жалованье было большое – 5 тысяч рублей в год, но это были не только деньги, а еще и символ того, что гений теперь на государственном обеспечении. Николай I, солдат до мозга костей, искренне верил, что талант, как и полк, можно выстроить по команде, дать ему место и устав. Других вариантов в его голове их просто не было. Свободный художник был для него такой же абстракцией, как и конституция.
Но Пушкин – не лошадь для парада. Эта опека его душила. Он метался между попытками играть по правилам (Стансы, Друзьям) и взрывами отчаяния. Его письма Бенкендорфу – это целый учебник по искусству скрытого протеста. А знаменитая записка "О народном воспитании", которую царь велел забыть как наглую чушь, окончательно показала, что договориться не вышло. К середине 1830-х их отношения – это холодная война, прикрытая вежливыми любезностями. Основа для трагического конца была заложена именно тогда, в 1826-м, в этом кажущемся жесте прощения. Император получил не придворного поэта, а внутреннего эмигранта с мировым именем. И это была его первая большая ошибка.
Запрет на похороны: страх перед людьми
Итак, 29 января 1837 года Пушкин умер. Что же происходит в столице? Новость разлетается мгновенно. К дому на Мойке начинается настоящее паломничество. Как вспоминали современники, проститься с поэтом пришло десятки тысяч человек – неслыханное количество для тех времён. Люди всех сословий: студенты, чиновники, купцы, офицеры, обычные горожане. И вот тут у Николая I, этого идеального управленца кризисами, срабатывает тревожная кнопка. Царь, по сути, попал в ловушку собственной системы: он создал атмосферу, где любое скопление людей воспринималось как угроза.
И он принимает твёрдое решение, что не будет никакой гражданской панихиды, никакого собора и никакого прощания в Исаакиевском или Казанском. Тело должны тайно вывезти из города и отпеть в придворной Конюшенной церкви, куда пустят только по билетам, разосланным в придворные ведомства. По сути, это были похороны для своих, строго по званию титулярного советника (а Пушкин, напомним, был камер-юнкером – ниже по рангу для своего возраста, что его постоянно унижало).
Почему такая жестокость, такая, если подумать, мелочная мстительность даже к мёртвому? Ответ прост и циничен: страх перед живой толпой. Николай боялся, что похороны Пушкина превратятся в первую в русской истории политическую демонстрацию, тихий, но красноречивый протест против того строя, который он представлял.
Циркуляр Бенкендорфа, разосланный по всем цензурным комитетам, был откровенен: о смерти поэта предписывалось писать скудно и умеренно, а в Москву для погребения тело сопроводить не как почётный кортеж, а как перевозку праха камер-юнкера. Жандармский капитан, специально приставленный для организации операции, выполнил приказ отлично. Гроб с телом Пушкина покинул Петербург ночью, в простой телеге, в сопровождении только старого друга семьи и жандарма. Даже табличку на гробе велели снять.
Ну, а что ещё ждать от системы, где контроль был важнее всего? Николай, подавив декабристов, искренне верил, что может подавить и любое проявление народной воли, даже волну всеобщей скорби. Он пытался управлять не только жизнью, но и смертью, и памятью. Но эта тайна, этот запрет дали обратный результат. Они превратили проводы Пушкина из печального обряда в легенду о мученичестве. Слух о ночном вывозе только подлил масла в огонь. Император, сам того не желая, создал поэту образ жертвы режима. И этим определил провал своего следующего, казалось бы, идеального хода – жеста благородного благодетеля.
Оплата долгов и пенсия: благородный жест за счёт казны
Итак, тело поэта тайно вывезли, общество в шоке от такого бесцеремонного прощания. И тут Николай I делает свой второй, на этот раз публичный и яркий, ход. Он поручает министру финансов Егору Канкрину тщательно подсчитать все долги Пушкина и... полностью оплатить их из государственной казны.
Сумма поражает даже бывалых финансистов: 92 500 рублей частным лицам и 43333 рубля царской казне. Чтобы понять масштаб: годовая зарплата профессора университета была около 1 500 рублей, а хороший доходный дом в Петербурге можно было купить за 15-20 тысяч. Долги были огромными – карточные, книжные, портным, ростовщикам, даже модисткам. Современные историки-экономисты, переводя на сегодняшние деньги, говорят о миллионах долларов. Это была финансовая бездна.
И государь безропотно её засыпал. Более того, он назначает пенсии: вдове – 5 000 рублей в год, дочерям – по 1 500, сыновьям – до поступления на службу. Дополнительно – 10 000 рублей сразу на похороны и первое обустройство. Гениальный политтехнолог XIX века? Безусловно.
Но давайте спросим себя: что это было? Искренняя благодарность монарха поэту? Или, может быть, выполнение долга чести после того, как он не защитил его от травли? Увы, это слишком просто. Николай мыслил категориями государства и символов.
Это был типичный жест отца нации. Жест, призванный показать всем – от аристократии до солдат: даже самый непокорный, самый упрямый подданный, если он гений, – всё равно его ребёнок. И царь-батюшка не бросает в беде ни его семью, ни его честь. Это был способ присвоить Пушкина, сделать его посмертно своим.
Царь платил не по долгам поэта, а по счетам истории. Он покупал право трактовать его наследие.
Он показывал не милосердие, а силу. Силу, которая может позволить себе быть великодушной.
Но и тут, в этом, казалось бы, идеальном отеческом жесте, скрывался чёрный юмор бюрократической машины. Канкрин, педантичный и экономный немец, выплачивал долги по распискам, но... без всех процентов, которые он счёл завышенными. Ростовщики и кредиторы были слегка в шоке. Даже милость осуществлялась в форме финансовой операции, по букве закона, а не по душе. Это была не любовь, а управление. Попытка навести порядок и в этом хаосе, превратив мятежный дух в статью государственных расходов и пункт в отчёте III Отделения. Вопрос в том, купили ли на эти 92 тысячи рублей память народа? История, как мы знаем, дала свой, неожиданный для императора ответ.
Удалась ли манипуляция? Как государственная память не прижилась
Итак, интрига разыграна. Посмертная судьба Пушкина раздвоилась: тайные, почти воровские похороны и всенародно объявленная царская милость. Возникает главный вопрос: а получилось ли? Удалось ли Николаю I, этому великому мастеру государственных символов, превратить мятежного поэта в лояльного классика после смерти?
На короткое время, казалось бы, да. Официальная пресса, послушная цензуре, описывала историю именно так, как было нужно: трагедия обычного человека, щедрость монарха. Некоторые представители высшего общества даже осуждали Пушкина, а его жену упрекали в расточительности. Но это был лишь поверхностный шум. Настоящие процессы происходили в другом месте.
Провал императора стал очевиден почти сразу. Уже запрет на публичные похороны вызвал не покорную скорбь, а глухое возмущение и мощный миф. Михаил Лермонтов в своём стихотворении "Смерть поэта" (которое, кстати, стоило ему ссылки) дал этой истории неофициальную, но единственно правильную в глазах общества трактовку: поэт пал жертвой надменных потомков известных подлостью отцов. Он прямо указал не на Дантеса, а на всё враждебное поэту общество, за которым люди видели и молчаливое потакательство власти.
А что же отеческая забота? Её восприняли просто как должное. Да-да, именно так. Многие современники, включая близких друзей Пушкина, считали, что государство, десятилетие державшее гения под колпаком, косвенно виновное в его смерти, ОБЯЗАНО было содержать семью. Жуковский, искренне благодарный царю, всё же видел в этом не милость, а справедливость. Простой народ, чьё мнение нам передают полицейские сводки о разговорах в тавернах, и вовсе рассуждал просто:
Царь простил ему долги, потому что совесть замучила.
Самая же горькая ирония для Николая Павловича была в другом. Все его дальнейшие попытки сделать Пушкина своим классиком проваливались. Когда через несколько лет начали издавать посмертное собрание сочинений, цензура вырезала и кромсала тексты с таким рвением, что Жуковский в отчаянии назвал это скверным паломничеством в святая святых. Наследие не хотело умещаться в рамки официоза.
Николай I пытался управлять памятью с помощью двух приёмов: запрета и милости. Но народная память выбрала третье: любовь и самостоятельное осмысление. К концу его правления Пушкин в общественном сознании был уже не подконтрольным камер-юнкером, обласканным монархом, а мучеником и национальным сокровищем, которое власть так и не смогла ни понять, ни обезвредить. Император, заплатив 92 тысячи рублей, рассчитался с кредиторами, но выкупить бессмертие у истории ему оказалось не под силу.
Дуэль, которую проиграл царь
История с похоронами и долгами Пушкина – это как под микроскопом изученная модель отношений между российской самодержавной властью и свободной личностью. Николай I действовал по своей, с его точки зрения, безупречной логике: сначала подавить возможный бунт (тайные похороны), потом показать силу через милость (оплата долгов). Он хотел показать, что даже гений – всего лишь часть государственного механизма, чья судьба, жизнь и посмертная слава зависят от воли монарха.
Но он недооценил главное, что настоящее культурное наследие сильнее любой политической системы. Его можно временно запретить, но нельзя присвоить. Память о Пушкине почти сразу вырвалась из тисков официоза, став народным достоянием, символом не служения престолу, а внутренней свободы. В этой долгой дуэли власти с поэтом, которая продолжалась и после рокового выстрела на Чёрной речке, в итоге победил поэт. И в этом, возможно, один из важнейших уроков нашей истории: можно управлять империей, но невозможно заставить народ любить кого-то и за что-то. Попытка навязать наследию железную маску государственной опеки обречена, ведь рано или поздно живое лицо гения её сбросит.
Если труд пришелся вам по душе – ставьте лайк! А если хотите развить мысль, поделиться фактом или просто высказать мнение – комментарии в вашем распоряжении! Огромное спасибо всем, кто помогает каналу расти по кнопке "Поддержать автора"!
Также на канале можете ознакомиться с другими статьями, которые вам могут быть интересны: