Я ранен светлой стрелой — меня не излечат.
Я ранен в сердце — чего мне желать еще?
Как будто бы ночь нежна, как будто бы есть еще путь —
Старый прямой путь нашей любви.
А мы все молчим, а мы все считаем и ждем,
А мы все поем о себе — о чем же нам петь еще?
Но словно бы что-то не так,
Словно бы блеклы цвета,
Словно бы нам опять не хватает Тебя…
Серебро Господа моего…
Серебро Господа…
Разве я знаю слова, чтобы сказать о тебе?
Серебро Господа моего…
Серебро Господа…
Выше звезд, выше слов,
Вровень с нашей тоской…
И как деревенский кузнец, я выйду засветло.
Туда, куда я — за мной не уйдет никто.
И может быть, я был слеп,
И может быть, это не так,
Но я знаю, что ждет перед самым концом пути.
Серебро Господа моего…
Серебро Господа…
Ну разве я знаю слова, чтобы сказать о тебе?
Серебро Господа моего…
Серебро Господа…
Выше звезд, выше слов,
Вровень с нашей тоской
БГ
Это всё было.
Яков Тихман (прототип свата Мотла), молдавский пивной магнат и меценат, написал автобиографический роман, с невыносимо сладкой до жгучей горечи историей людей, живущих ВНУТРИ ЛЮБВИ, благодатью человеческого тепла.
Сват Мотл (фантастический актёр Саша (Исраэль) Демидов) переехал с любимой женой-красавицей и драгоценными детьми в местечко Зиньков, которое случайно не было указано ни на одной карте, потому что, видимо, градус счастья жителей Зинькова чуть-чуть поднял их над землёй, поближе к Райскому саду, где найдётся местечко всем добрым людям.
Заработок Мотла был нелёгким. Он соединял сердца людей, узнающих друг друга в празднике соединения Яхве и Шехины, что является основой древнейшей еврейской традиции, ёмко названной священным словом Суббота. Мотл считал, что Бог выбрал его помощником в призвании нести любовь живому благоухающему миру семей. Многие евреи считали, что Мотл творит чудеса, но он просто помогал.
Суть - в истории, которую невозможно придумать. Мотл единственный раз в жизни обманул, да и то «во благо», которое разбило и опять склеило его сердце.
У лишённой яркой красоты и острого ума Двойры Шамис (талантливейшая Рада Иксарь) была душа, источающая золотой свет нежного приятия мира, и она мечтала о замужестве. Её родители - Пиня (аутентичный еврей Игорь Слободской) и Бася (излучающая «Шалом» Ирина Бразговка) и не мечтали о женихе для своей особенной дочки, пока не появился улыбающийся мудрый Мотл, знающий, что всё в руках Всевышнего.
Но вот незадача – слабая умом Двойра, не понимая, что к чему, «погуляла» с пастухами на выпасе и принесла горе в семью, за которое, взяв задаток, уже отвечал и сам Мотл.
Не бывает еврейской общины без харизматического центра притяжения, и не обязательно это должен быть раввин. Таким человеком в Зинькове был коммерсант Наум Трахт (великолепный Михаил Козаков). У него был сын Шломо (запоминающийся Генадие Гылкэ), как говорили местные русские и украинцы, - «без царя в голове». Он как бы родился без кожи и был так открыт, как расшнурованный ботинок, собирающий пыль и камешки по дороге.
Мотл Шотхен соединил руки Шломо и Двойры по всем правилам еврейской сказки и с той поры они не разлучались, пока не пришла беда в виде «Автомата Системы» в вечной гимнастёрке (страшный Виктор Косых) без имени и обоюдного уважения. На самом деле это был озверевший от нелюбви мальчик, играющий в войну.
Если в войну долго играть, Она обязательно придёт сама. И убьёт.
Местечко опустело после немецкой оккупации по имени Смерть.
Мотл пришёл с фронта раненый, но живой. Он не нашёл своей семьи и односельчан. Остались единицы и те, кто вернулся, как и он. Среди чудом уцелевших была Двойра с детьми, которые попросили Мотла стать их отцом, заменить ему семью. И Двойра сказала «оставайтесь, в нашем доме есть место для вас». У них родилась двойня. Но каждую ночь Мотл желал добрых снов своей сгоревшей заживо семье, которую, он верил, носил Господь на руках в Райском саду.
Совершенно особенной, я бы сказал, ключевой сценой, была отправка согнанной колонны евреев и цыган на казнь. Это очень тяжело смотреть. Наум Трахт отдал внука своему слуге и ушёл… В этой символической картине он бежал на встречу с Господом и смерть не стала препятствием его бесстрашного растворения в невыносимо прекрасном Свете своего Создателя.
Жизнь учит нас «между строк». Мусульманин (мало узнаваемый Панкратов-Чёрный), ставший вестником и участником первой катастрофы в местечке, стал воспитывать спасённого еврейского мальчика. Раввином попросили стать бывшего заядлого выпивоху, но честного человека и доброго семьянина. А Сват Мотл стал приёмным отцом сына погибшего на фронте Шломо, сына Наума. Хотя это был мальчик от неизвестного пастуха, что Мотл скрыл по просьбе родителей Двойры, которая приняла Мотла в свой маленький рай Субботы.
Уникальный фильм не для всех.
Пограничный Господь стучится мне в дверь,
Звеня бороды своей льдом.
Он пьет мой портвейн и смеется,
Так делал бы я.
А потом, словно дьявол с серебряным ртом,
Он диктует строку за строкой,
И когда мне становится страшно писать,
Говорит, что строка моя.
Он похож на меня, как две капли воды,
Нас путают, глядя в лицо.
Разве только на мне есть кольцо,
А он без колец.
И обо мне часто пишут в газетах теперь,
Но порой я кажусь святым;
А он выглядит бесом, хотя он Господь,
Но нас ждет один конец.
Так как есть две земли, и у них никогда
Не бывает общих границ,
И узнавший путь
Кому-то обязан молчать.
Так что в лучших книгах всегда нет имен,
А в лучших картинах лиц,
Чтобы сельские леди и джентльмены
Продолжали свой утренний чай.
Та, кого я считаю своей женой –
Дай ей, Господи, лучших дней,
Для нее он страшнее чумы,
Таков уж наш брак.
Но ее сестра за зеркальным стеклом
С него не спускает глаз,
И я знаю, что если бы я был не здесь,
Дело было б совсем не так.
Да, я знаю, что было бы, будь он как я,
Но я человек, у меня есть семья,
А он – Господь, он глядит сквозь нее,
И он глядит сквозь меня;
Так как есть две земли, и у них никогда
Не бывает общих границ,
И узнавший путь
Кому-то обязан молчать.
Так что в лучших книгах всегда нет имен,
А в лучших картинах лиц,
Чтобы сельские леди и джентльмены
Продолжали свой утренний чай.
АКВАРИУМ