Глава 12. Фотография
Звонок от врача пришёл в ноябре.
— Регина Андреевна? Это профессор Левин. У меня для вас новости.
Она стояла посреди кухни, вцепившись в телефон.
— Какие?
— Хорошие. Мы получили результаты последнего обследования. Операция возможна.
Семён видел, как побелели её пальцы.
— Когда?
— Чем раньше, тем лучше. Двадцатого ноября у меня есть окно.
— Через неделю?
— Да. Если вы готовы.
Регина опустилась на стул. Ноги не держали.
— Я готова.
— Отлично. Мой ассистент свяжется с вами для оформления. И, Регина Андреевна...
— Да?
— Я не обещаю чудо. Операция сложная. В лучшем случае — частичное восстановление. Возможно, только светоощущение. Возможно — ничего.
— Я понимаю.
— Главное — не терять надежду. До встречи.
Она положила телефон на стол. Руки дрожали.
— Семён.
— Я здесь.
— Я могу... Я смогу видеть.
Он присел рядом, взял её за руки.
— Может быть.
— Нет. — Она подняла голову. — Смогу. Я чувствую.
Он не стал спорить.
Неделя пролетела как один день.
Семён возил её на обследования — кровь, томография, консультации. Врачи щупали, светили в глаза, качали головами. Потом — кивали. Всё в порядке. Можно оперировать.
Накануне операции он сидел у её кровати в больничной палате. Белые стены, запах антисептика. За окном — серое небо, первый снег.
— Страшно, — сказала она.
— Знаю.
— А вдруг не получится?
— Получится.
— Откуда вы знаете?
— Не знаю. — Он сжал её руку. — Просто верю.
Она улыбнулась.
— В бога?
— В вас.
— Это одно и то же?
— Для меня — да.
Медсестра заглянула в палату.
— Посещение заканчивается. Пациентке нужен отдых.
Семён встал.
— Я приду утром. До операции.
— Обещаете?
— Обещаю.
Он наклонился, поцеловал её в лоб. Она поймала его за руку.
— Семён.
— Да?
— Если я увижу... — Голос дрогнул. — Вы будете первым, на кого я посмотрю.
Он стиснул зубы. Что-то сжалось в груди.
— Договорились.
Операция длилась четыре часа.
Семён сидел в коридоре на жёстком пластиковом стуле. Вставал, ходил, садился снова. Кофе из автомата — горький, невкусный. Время тянулось как резина.
Инна позвонила в полдень.
— Ну что?
— Ещё оперируют.
— Держись, Сём.
— Держусь.
Ваня выхватил трубку.
— Папа! А Регина будет видеть?
— Надеюсь, Вань.
— Я ей нарисовал картинку! Чтобы первой увидела!
— Молодец.
— Там ты, я и она. И черепаха! Я всё-таки уговорил тётю Инну!
— Серьёзно?
— Ну, почти. Она сказала — подумает. Это же почти да, правда?
Семён невольно улыбнулся.
— Правда.
Двери операционной открылись. Вышел хирург — пожилой, усталый, в зелёном халате.
— Инна, перезвоню.
Он бросился к врачу.
— Как она?
— Операция прошла успешно. — Левин стянул маску. — Технически — всё хорошо. Но результат увидим через несколько дней, когда снимем повязки.
— Она будет видеть?
— Шанс есть. Хороший шанс. — Врач положил руку ему на плечо. — Но готовьтесь к разным вариантам.
— Можно к ней?
— Через час. Когда отойдёт от наркоза.
Час растянулся на вечность.
Она лежала на кровати — бледная, с перебинтованными глазами. Дышала ровно, спокойно.
Семён сел рядом. Взял её руку.
— Регина.
Пальцы дрогнули.
— Семён?
— Я здесь.
— Как... — Голос хриплый, слабый. — Как прошло?
— Хорошо. Врач доволен.
— Я буду видеть?
— Узнаем через несколько дней.
Она сжала его руку.
— Страшно.
— Знаю.
— Нет, не так. — Она повернула голову к нему. — Страшно — увидеть. Вас. Себя. Мир.
— Почему?
— А вдруг всё окажется не таким, как я представляла?
Он погладил её по волосам.
— А вдруг — лучше?
Она не ответила. Уснула — от усталости, от лекарств.
Семён сидел рядом и смотрел на неё.
Через несколько дней она увидит его лицо. Впервые.
И, возможно, узнает.
Фотография с корпоратива. Он на заднем плане, в рабочей куртке. Она смотрела на неё — тогда, в кабинете. Описывал, не называя себя.
Узнает ли?
Он не знал. И боялся узнать ответ.
Повязки сняли на четвёртый день.
Семён стоял у окна — специально отошёл подальше. Врач склонился над Региной, осторожно разматывал бинты.
— Не открывайте глаза сразу. Постепенно. Свет будет резать.
Она кивнула.
Последний слой. Бинт упал на кровать.
— Теперь — медленно. Очень медленно.
Регина открыла глаза.
Семён видел её лицо — в профиль, издалека. Видел, как дрогнули ресницы. Как расширились зрачки.
— Свет, — прошептала она. — Вижу свет.
— Это хорошо. — Врач посветил фонариком. — Следите за лучом.
Её глаза двигались — медленно, неуверенно.
— Вижу. — Голос надломился. — Вижу... что-то.
— Пятна? Контуры?
— Пятна. И... — Она повернула голову к окну. — Там кто-то стоит?
Семён замер.
— Да, — сказал врач. — Это ваш... помощник. Хотите подойти ближе?
Регина кивнула.
Семён шагнул вперёд. Медленно, как к испуганному зверю.
— Регина.
Она смотрела на него. Щурилась — свет резал глаза.
— Я вижу... силуэт. Тёмное пятно. И... — Она протянула руку. — Подойдите ближе.
Он подошёл. Встал рядом с кроватью.
Она смотрела. Долго, пристально.
— Глаза, — прошептала она. — Я вижу глаза. Тёмные.
— Карие.
— Карие. — Она улыбнулась. — Я представляла другие.
— Какие?
— Не знаю. Другие.
Врач деликатно кашлянул.
— Я оставлю вас ненадолго. Регина Андреевна, не перенапрягайте зрение. Пока — только несколько минут в день.
Он вышел.
Они остались одни.
— Семён.
— Да?
— Подойдите ещё ближе.
Он наклонился. Лицо — в тридцати сантиметрах от её.
Она смотрела. Жадно, голодно. Изучала каждую черту.
— Шрам, — сказала она. — Вижу шрам. На скуле.
— Да.
— Тот самый.
— Да.
Она подняла руку, коснулась его лица. Пальцы скользнули по щеке, по шраму, по лбу.
— Я помню это лицо.
Сердце остановилось.
— Помните?
— Не так. — Она покачала головой. — Не с суда. Позже. Фотография. В кабинете. Вы стояли на заднем плане.
Он выдохнул.
— Да.
— Я тогда не поняла. — Она опустила руку. — Вы сами показывали мне эту фотографию. Описывали. И ни слова о себе.
— Не мог.
— Почему?
— Боялся.
— Чего?
— Что вы узнаете. Раньше, чем я скажу сам.
Она смотрела на него. Глаза — серо-зелёные, как он и думал. Только теперь — живые. Видящие.
— Вы красивый, — сказала она.
Он чуть не рассмеялся.
— Что?
— Красивый. — Она улыбнулась. — Я представляла — грубее. Жёстче. А вы... У вас доброе лицо.
— Я не добрый.
— Для меня — добрый.
Он взял её руку. Прижал к губам.
— Регина.
— Да?
— Я рад, что вы видите.
— Я тоже. — Она сжала его пальцы. — Теперь — вижу всё.
Он понял, что она имела в виду. Не только свет и тени. Его — настоящего.
— И что теперь?
— Теперь — живём.
Простое слово. Огромное.
Он наклонился и поцеловал её.
Выписали через неделю.
Зрение восстановилось частично — процентов на тридцать. Она видела контуры, лица, крупные предметы. Читать не могла — буквы сливались. Но различала людей, цвета, свет.
— Этого достаточно, — сказала она в машине по дороге домой. — Достаточно, чтобы жить.
Семён вёл, смотрел на дорогу.
— Врач сказал — может улучшиться. Со временем.
— Может. А может — нет. — Она пожала плечами. — Я восемь месяцев жила в темноте. Тридцать процентов — это... — Голос дрогнул. — Это целый мир.
Он протянул руку, взял её ладонь.
— Я рад.
— Знаю.
Они ехали по Москве. Первый снег таял на асфальте. Огни, машины, люди.
— Семён.
— Да?
— Остановитесь.
Он съехал на обочину.
— Что случилось?
— Хочу посмотреть.
Она вышла из машины. Встала на тротуаре. Запрокинула голову.
— Небо, — прошептала она. — Серое. И снег. Белые точки. И люди — идут мимо, торопятся.
Семён встал рядом.
— Красиво?
— Обычно. — Она повернулась к нему. — Но после темноты — красиво.
Он обнял её. Она прижалась.
— Поехали домой.
— Да.
Они вернулись в машину. Семён завёл мотор.
Домой. К Ване, который приедет в выходные. К жизни, которая только начиналась.
— Семён.
— Да?
— Я вас люблю.
Он улыбнулся.
— Я знаю.
— Нет, послушайте. — Она положила руку ему на колено. — Раньше — любила голос, прикосновения, присутствие. А теперь — вижу. И люблю ещё больше.
Он накрыл её руку своей.
— Я тоже.
— Что — тоже?
— Люблю. Ещё больше.
Она рассмеялась.
— Мы как дети.
— Может быть. — Он тронулся с места. — После всего — имеем право.
— На что?
— Быть счастливыми.
Она откинулась на сиденье. Смотрела в окно — на город, на снег, на жизнь.
— Имеем, — согласилась она. — Теперь — имеем.