Глава 9. Прикосновение
Она не выходила из спальни сутки.
Семён слышал шаги за стеной — туда-сюда, туда-сюда. Иногда — тишину, долгую, мёртвую. Иногда — плач. Тихий, сдавленный.
Он оставлял еду под дверью. Чай, бутерброды, яблоки. Стучал коротко — два раза — и уходил. Через час забирал тарелку. Иногда пустую, иногда — нетронутую.
На вторые сутки она позвала.
— Семён.
Он замер у двери своей комнаты.
— Да?
— Зайдите.
Он толкнул дверь. Регина сидела на кровати, спиной к окну. Халат мятый, волосы — грязные, спутанные. Лицо — серое, осунувшееся.
— Закройте дверь.
Он закрыл. Остался стоять у порога.
— Садитесь.
— Куда?
— Куда хотите. На кровать. На пол. Мне всё равно.
Он сел в кресло у окна. То самое, в котором сидел ночами, когда ей снились кошмары.
— Я думала, — сказала она. — Двое суток думала.
— И?
— Не знаю. — Она покачала головой. — Думала — найду ответ. Пойму, что делать. Но не нашла.
Семён смотрел на неё. Маленькая, сломанная. Он хотел видеть её такой — когда планировал месть. Хотел смотреть, как она страдает.
Теперь смотрел — и чувствовал только боль.
— Расскажите, — сказала она. — Всё. С самого начала. Про жену, про сына, про... Про то, что чувствовали все эти годы.
— Зачем?
— Потому что я должна знать. — Она подняла голову. — Вы сказали — хотели меня уничтожить. Хорошо. Я хочу понять — за что. По-настоящему понять.
Семён откинулся в кресле.
— Это долгая история.
— У нас есть время.
Он сделал глубокий вдох. Выдох.
И начал рассказывать.
— Катя работала воспитательницей в детском саду. Сто пятнадцать рублей в час. Копейки, но она любила детей, не могла без них.
Регина слушала. Не перебивала.
— Мы жили в однушке на окраине Электростали. Тридцать два метра. Кухня — четыре. Но нам хватало. Она говорила — главное, что вместе.
Он замолчал. Слова давались тяжело — как камни, которые надо вытаскивать из груди.
— Когда она забеременела — я думал, счастливее не бывает. Ходил по потолку. Купил ей цветы — все деньги потратил, дурак. Она смеялась, говорила — на молоко бы лучше.
— Красивая была?
— Очень. — Голос дрогнул. — Светлые волосы, голубые глаза. Когда улыбалась — как будто солнце включалось.
Регина кивнула.
— А потом — «СтройГрад».
— Да. Краснов задерживал зарплату. Месяц, два, три. Ребята в бригаде — у всех семьи, дети. Один парень, Лёха, кредит взял на машину — коллекторы звонили каждый день. Другой — Саныч — дочке на операцию собирал. Глаза. Косоглазие. Без денег — очередь на год.
— И вы решили...
— Решил взять то, что нам должны. — Он усмехнулся. — Знал, что у Краснова касса. Все знали. Он туда наличку складывал — мимо налогов, мимо бухгалтерии. Думал — залезу, возьму два миллиона, раздам ребятам. Каждому — по сто тысяч. Немного, но хоть что-то.
— Вас поймали.
— Вы поймали.
Она вздрогнула.
— Я услышала шум. Пошла проверить.
— И вызвали охрану.
— Я испугалась. — Голос стал тихим. — Вы стояли с ломом. Здоровый мужик. Я думала — убьёте.
— Я бы не тронул.
— Откуда я знала?
Он наклонился вперёд.
— А потом? На суде? Тоже испугались?
Она отвернулась.
— На суде — другое.
— Что — другое?
— Краснов... — Она запнулась. — Он позвонил мне накануне. Сказал — если расскажу про кассу, про задержки — меня тоже привлекут. Как соучастницу. Я ведь финансовый директор. Должна была знать.
— И вы промолчали.
— Да.
— Чтобы спасти себя.
— Да! — Она вскинула голову. — Да, чтобы спасти себя! Мне было тридцать четыре, я только начала карьеру. Думала — если посадят — всё, конец. Никакой жизни.
— А моя жизнь?
— Я не думала о вашей жизни! — Голос сорвался. — Вы были никем! Прораб с лопатой! Я видела вас пять минут — и то в темноте!
Семён встал. Отошёл к окну.
— Никем.
— Простите. Я не это имела в виду.
— Именно это. — Он обернулся. — Для вас я был никем. Рабочий, мужик с ломом. Посадили — и забыли.
— Я не забыла.
— Правда?
— Да! — Она тоже встала. Шагнула к нему, споткнулась о край ковра. — Мне снилось это годами. Ваше лицо. Глаза. Как вы кричали на суде — «она врёт». Я просыпалась в поту и думала — а если правда вру?
Он поймал её за локоть — чтобы не упала.
— Но не пошли в полицию. Не написали заявление.
— Нет.
— Почему?
— Потому что боялась. — Слёзы текли по щекам. — Всю жизнь боялась. Темноты, одиночества, правды. Проще было забыть. Убедить себя — он виноват, я — нет.
Он держал её за локоть. Она стояла близко — так близко, что он чувствовал её дыхание.
— Катя умерла третьего ноября, — сказал он тихо. — Через три месяца после моего ареста. Кровотечение. Скорая опоздала на двадцать минут.
Регина закрыла лицо руками.
— Я узнал в СИЗО. Один звонок, пять минут. Сестра рыдала в трубку, а я даже обнять её не мог.
— Перестаньте.
— Ваня родился в тот же день. В тот же час. Она держала его три часа — пока врачи пытались остановить кровь. А потом — всё.
— Хватит!
— На похороны меня не пустили. Слишком опасный. Может сбежать. Я узнал, где её могила, только через год. Из письма сестры.
Регина плакала. Беззвучно, только плечи тряслись.
Семён смотрел на неё. Внутри — пусто. Выгорело.
— Я ненавидел вас шесть лет, — сказал он. — Каждый день. Каждую ночь. Представлял, как найду, как заставлю почувствовать то же самое.
— И что теперь?
— Не знаю.
Она опустила руки. Лицо — мокрое, красное.
— Вы меня ненавидите? Сейчас?
Он долго смотрел на неё.
— Нет.
— Почему?
— Потому что... — Он сглотнул. — Потому что ненависть — это просто. А вы — сложная. Испуганная, одинокая. Такая же сломанная, как я.
Она шагнула к нему. Близко. Вплотную.
— Семён.
— Да?
— Я виновата. Перед вами. Перед вашей женой. Перед сыном. — Голос ломался. — Я не смогу это исправить. Никогда. Но если есть хоть что-то...
Она подняла руку. Коснулась его лица. Пальцы — мокрые от слёз — скользнули по щеке.
— Я сделаю что угодно. Слышите? Что угодно.
Он накрыл её руку своей. Прижал к щеке.
— Не надо.
— Почему?
— Потому что дело не в вас. — Он закрыл глаза. — Дело во мне. В том, что я чувствую. Чего хочу.
— И чего вы хотите?
Хороший вопрос. Правильный.
Три месяца назад он знал ответ. Сейчас — нет.
— Хочу перестать ненавидеть, — сказал он. — Хочу забрать сына. Хочу жить нормально. Не просыпаться ночами от кошмаров.
— И?
— И хочу, чтобы вы были рядом.
Слова вырвались сами. Он не планировал. Не думал. Просто — сказал.
Регина застыла.
— Что?
— Не знаю почему. — Он открыл глаза. — Три месяца назад — хотел вас убить. Сейчас — хочу, чтобы вы были рядом. Бред, да?
Она качала головой.
— Бред.
— Знаю.
— Полный бред.
— Да.
Она засмеялась. Нервно, сквозь слёзы.
— Вы сумасшедший.
— Наверное.
— Я тоже.
Она потянулась к нему. Он не отстранился.
Губы — мягкие, солёные от слёз. Поцелуй — короткий, неловкий. Как у подростков, которые не знают, куда деть руки.
Она отстранилась.
— Это...
— Да.
— Мы не должны.
— Знаю.
— Это неправильно.
— Знаю.
Она снова прижалась к нему. Голова — на его груди, руки — на спине. Он обнял её. Крепко, как давно никого не обнимал.
Стояли так — долго. Минуту? Пять? Он не считал.
— Семён.
— М?
— Что теперь?
— Не знаю.
— Вы останетесь?
— Да.
— Несмотря на всё?
— Из-за всего.
Она подняла голову. Слепые глаза смотрели ему в лицо.
— Я вас не заслуживаю.
— Может быть. — Он убрал волосы с её лба. — А может, заслуживаем то, что выбираем.
— И вы выбираете меня?
Вопрос. Простой вопрос. И сложный — как всё между ними.
— Выбираю, — сказал он.
Она закрыла глаза. Прижалась щекой к его груди.
За окном — вечерняя Москва. Огни, шум, чужие жизни. А здесь — двое сломанных людей, которые почему-то решили починить друг друга.
Семён гладил её по волосам и думал о Кате.
Простила бы она?
Не знал. Но почему-то казалось — да.
Ночью она попросила остаться.
Не для того — просто рядом. Он лёг поверх одеяла, она — под. Между ними — слой ткани. Граница.
— Расскажите что-нибудь, — прошептала она.
— Что?
— Про Ваню. Какой он был маленький.
Семён смотрел в потолок.
— Я не видел его маленьким. Первый раз взял на руки, когда ему было шесть.
— Простите. Я не подумала.
— Ничего. — Он повернул голову. — Инна присылала фотографии. Каждый месяц. Я знал, как он растёт. Просто — не рядом.
— Расскажите по фотографиям.
Он рассказывал. Первый зуб — пять месяцев. Первые шаги — одиннадцать месяцев, рано, Инна гордилась. Первое слово — «ма», а не «па». Он не обиделся. Откуда Ване знать, что папа существует?
Регина слушала. Иногда задавала вопросы. Голос — сонный, тихий.
К полуночи она уснула.
Семён лежал рядом и слушал её дыхание. Ровное, спокойное. Без кошмаров.
Он повернулся на бок. Смотрел на её лицо — бледное в лунном свете.
Три месяца назад он хотел видеть её мёртвой.
Сейчас — боялся, что она исчезнет.
Странно. Страшно. Правильно?
Он не знал.
Закрыл глаза. Уснул — впервые за долгое время — без снов.
Утром она проснулась первой.
Семён открыл глаза — и увидел её лицо. Совсем близко. Она лежала на боку, подперев голову рукой.
— Вы не ушли.
— Обещал.
— Я думала — передумаете. Ночью.
— Не передумал.
Она улыбнулась. Криво, неуверенно.
— Завтрак?
— Сделаю.
Он встал. Пошёл к двери.
— Семён.
— Да?
— Спасибо. Что остались. Что... За всё.
Он обернулся.
— Не за что. Пока — не за что.
Вышел на кухню. Поставил чайник. Руки двигались сами — кофе, хлеб, масло. Обычное утро.
Только всё — другое.
Телефон завибрировал на столе. Инна.
— Сёма.
— Привет.
— Ты где?
— Там же.
— Ты серьёзно?
— Да.
Сестра вздохнула.
— Ваня спрашивает, когда приедешь.
— В воскресенье. Как обычно.
— Сём... — Голос стал мягче. — Что там происходит?
Он посмотрел в коридор. Шаги из спальни — лёгкие, осторожные. Регина шла на кухню.
— Потом расскажу.
— Потом — это когда?
— Когда сам пойму.
Он нажал отбой. Положил телефон.
Регина появилась в дверях. Халат застёгнут криво, волосы — всё ещё спутанные. Но лицо — другое. Спокойнее. Мягче.
— Кофе?
— Пожалуйста.
Он налил. Подал ей чашку.
Их пальцы соприкоснулись. На секунду — не больше.
Она улыбнулась.
— Доброе утро.
— Доброе.
Они сели за стол. Пили кофе. Солнце било в окна — яркое, осеннее.
Обычное утро. Первое — по-настоящему.