— Ты чек сохранила? Скажи мне, что ты сохранила этот чёртов чек, Людмила Борисовна! Потому что если нет, то я даже не знаю, как мы будем это разгребать.
Голос Инги визгливым сверлом ввинчивался в ушные перепонки, отражаясь от низких потолков хрущёвки. Она стояла посреди гостиной, уперев руки в бока, обтянутые модной блузкой, и смотрела на новый диван так, будто он был заражён чумой. Не просто смотрела — испепеляла.
Людмила Борисовна, именинница, сидела в кресле. В новом. Цвета «шампань». Или, как было написано в каталоге, «слоновая кость с оттенком утренней дымки». Она медленно провела ладонью по прохладному, невероятно приятному бархату подлокотника. Впервые за тридцать лет в этой квартире пахло не пылью, не старым лаком советской стенки, не жареным луком, въевшимся в обои, а чем-то дорогим. Древесиной, фабричной свежестью и, пожалуй, свободой.
— Здравствуйте, дети, — тихо сказала она. — Проходите. Разувайтесь.
Антон, её сын, топтался в прихожей. Вид у него был побитый. Он всегда становился таким, когда Инга начинала «решать вопросы». Большой, рыхловатый мужчина тридцати лет, который до сих пор смотрел на мать глазами провинившегося школьника. Он держал в руках тощий букет хризантем, завёрнутый в шуршащую слюду, и не решался переступить границу между грязным линолеумом коридора и свежевымытым паркетом комнаты.
— Мам, ну... с днём рождения, — промямлил он, вытягивая шею. — А это... это правда всё твоё теперь?
Инга не дала ему договорить.
— Антон, ты посмотри на это! — она обвела рукой комнату, словно экскурсовод в музее абсурда. — Итальянский гарнитур. В хрущёвке! В Бирюлёво! Это же... это же сюрреализм какой-то. Людмила Борисовна, вы хоть понимаете, сколько это стоит? Мы прошлым вечером смотрели цены. Этот диван — это же три месяца нашей ипотеки! Три!
Людмила Борисовна поправила складку на юбке. Странное дело, но привычный страх перед невесткой, этот холодок в животе, сегодня почему-то не приходил. Может, дело было в кресле? Оно обнимало её спину так надёжно, так мягко, словно защищало от всего мира.
— Я знаю цену, Инга. Я её платила, — спокойно ответила она. — И это мои деньги. Накопленные.
— «Ваши» деньги? — Инга нервно хохотнула, сбрасывая туфли и проходя в комнату уже в чулках. Она подошла к комоду — изящному, на гнутых ножках, с золотистой патиной — и брезгливо потрогала столешницу пальцем. — А мы думали, что мы семья. Семья, понимаете? У нас, между прочим, Димке брекеты ставить надо. У Антона машина сыпется, каждый месяц в сервис гоняет. Мы, как проклятые, на работе пропадаем, лишнюю копейку в дом, а вы... вы покупаете мебель для музея?
— Садитесь за стол, — Людмила Борисовна указала на накрытый в углу стол. Скатерть тоже была новая, льняная, тяжёлая. — Утка остынет.
Антон наконец-то просочился в комнату, положил цветы на край комода (Людмила поморщилась: вода с целлофана могла попасть на дерево) и плюхнулся на диван.
— Ого, — выдохнул он, пружиня. — Мягко. Слушай, мам, ну правда... Классно, конечно, но Инга права. Куда тебе столько роскоши? Тут же ремонт последний раз делали, когда папа жив был. Обои вон, видишь, отходят у карниза. А тут этот... дворец. Смотрится, ну, как седло на корове, честное слово.
Людмила Борисовна встала. Ей пятьдесят пять. Две пятёрки. Красивая дата. Она всю неделю представляла этот день. Как она проснётся не на продавленной тахте, из которой торчит пружина, впиваясь в бок, а на ортопедическом матрасе. Как выпьет кофе, сидя в королевском кресле. Она хотела праздника. Для себя. Впервые за всю жизнь.
А получила выездную налоговую проверку.
— Я жила ради тебя, Антон, тридцать лет, — сказала она, разливая морс в хрустальные бокалы. Рука предательски дрогнула, но ни капли не пролилось. — Я не ездила на море, чтобы оплатить твою учёбу. Я ходила в штопаных колготках под брюками, чтобы купить тебе первый компьютер. Я думала, что заслужила право посидеть в красивом кресле перед смертью.
— Ой, ну началось! — Инга закатила глаза так сильно, что показались белки. — Драматургия пошла. «Перед смертью». Вам пятьдесят пять, Людмила Борисовна, на вас пахать можно. Вы ещё нас всех переживёте. Речь не о том, что вы не заслужили. Речь о целесообразности! Ну вот зачем? Зачем вам гарнитур?
Невестка подошла к столу, схватила ножку утки, даже не сев, и вгрызлась в неё с какой-то злостью.
— Мы рассчитывали на эти деньги, — проговорила она с набитым ртом. — Честно. Мы думали, вы поможете нам закрыть часть долга за машину. А теперь что? Мебель б/у вы знаете за сколько продадите? За копейки! Вы просто взяли и сожгли наши деньги.
— Ваши деньги? — переспросила Людмила. Она села во главе стола. — Антон, ты тоже считаешь, что мои сбережения — это ваши деньги?
Сын отвёл взгляд, ковыряя вилкой салат «Оливье». Он не любил конфликты. Ему хотелось, чтобы всё рассосалось само собой. Чтобы мама дала денег, Инга перестала пилить, а он мог спокойно поиграть в «Танки» вечером.
— Мам, ну... мы же одна кровь. Семья — это когда всё в общий котёл. Ты же одна живёшь, тебе много не надо. А у нас потребности. Мы молодые. Нам жить надо сейчас.
Людмила Борисовна смотрела на сына и видела не мужчину, а того самого пятилетнего мальчика, который требовал машинку в магазине, валяясь на полу. Только теперь вместо машинки был комфорт за чужой счёт.
Они ели. Пили. Разговор не клеился. Инга то и дело возвращалась к теме возврата мебели.
— Закон о защите прав потребителей даёт четырнадцать дней, — бубнила она, нарезая сыр. — Если упаковка сохранена... Вы же не выбросили коробки? Людмила Борисовна, скажите, что коробки на балконе!
— Коробки вывезли грузчики, — отрезала Людмила.
— Господи... — Инга схватилась за голову. — Ну ничего, можно договориться. Скажем, что габариты не подошли. Антон, завтра с утра звонишь в магазин. Грузчиков найдём по объявлению, дешевых.
Людмила молчала. Она смотрела на свой новый диван. Он сиял в полумраке комнаты, словно айсберг в грязном океане её прошлого. Светлая обивка, безупречные линии. Он был чужим здесь, среди выцветших обоев и советского ковра на стене, который она так и не сняла. Инга была права в одном — это смотрелось нелепо. Но совсем не по той причине, о которой думала невестка.
— Ещё морса? — предложила Людмила.
— Да, лейте, — Инга протянула бокал, не глядя. Она что-то яростно печатала в телефоне. Наверное, искала закон о возврате товаров.
Людмила наполнила её бокал почти до краёв.
— Кстати, — Инга подняла голову, и в её глазах блеснул злой огонёк. — А вы знаете, что такая светлая мебель — это пылесборник? И маркая до ужаса. Вот у моих знакомых был светлый диван. Через полгода он стал серым. А если пятно? Химчистка стоит бешеных денег. Вы об этом подумали? Или только о картинке в журнале?
Она встала, держа бокал в руке, и начала расхаживать по комнате, жестикулируя свободной рукой. Морс плескался в опасной близости от краёв.
— Вот смотрите, — Инга подошла к дивану. — Вы же старая уже, руки дрожат. Сядете вот так с чаем...
Она сделала резкое движение, изображая, как садится. Может, она хотела просто напугать. Может, её качнуло. А может — и Людмила была почти уверена в этом — это было сделано специально, чтобы доказать свою правоту любой ценой.
Бокал наклонился. Тёмная струя выплеснулась прямо на сияющую, девственную поверхность бежевого подлокотника.
Время словно замедлилось. Людмила видела, как бархат жадно впитывает влагу. Как расползается безобразное, красное пятно, похожее на открытую рану. Капли брызнули и на подушку, и на светлый ковёр у ножек.
Звон стекла — Инга выронила пустой бокал, но он не разбился, а глухо ударился о мягкую обивку и скатился на пол.
Антон замер с вилкой у рта. Инга стояла, прикрыв рот рукой, но в её глазах не было ужаса. Там читалось мрачное торжество.
— Ой... — протянула она фальшиво-испуганным тоном. — Ну вот. Я же говорила! Непрактично! Одна секунда — и всё, товарный вид потерян. Теперь точно не примут обратно. Ну, Людмила Борисовна... Ну как же так? Это всё ваша прихоть. Вот к чему она привела. Испорченная вещь. Деньги на ветер.
Она повернулась к мужу:
— Антон, ты видел? Я случайно, меня качнуло, пол неровный... Но это же доказывает! Мебель дрянь, для жизни не приспособлена.
Антон медленно положил вилку.
— Мам... ну ё-моё. Жалко-то как. Инга, ну ты чего, аккуратнее не могла?
— Я?! — взвилась Инга. — Это она купила этот пылесборник! В нормальной квартире люди кожу покупают или флок, который мыть можно. А это... Понты! Дешёвые понты за бешеные деньги!
Людмила Борисовна смотрела на пятно. Оно было огромным. Уродливым. Оно кричало о том, что ничего красивого в этой жизни ей иметь не положено. Что всё, к чему она прикасается, должно быть серым, практичным и немарким.
Но вместо слёз, вместо криков, вместо суеты с пятновыводителями, внутри неё вдруг разлилось ледяное спокойствие. Которое бывает, когда терять уже нечего.
Она медленно взяла свой бокал, сделала глоток, и спокойно произнесла:
— Ничего страшного.
Инга осеклась. Она ждала истерики. Ждала, что свекровь сейчас забегает за солью, начнёт тереть пятно тряпкой, запричитает, и тогда можно будет окончательно взять верх, обвинив её в бестолковости и расточительности.
— В смысле — ничего страшного? — переспросила невестка, щурясь. Голос её звенел от негодования. — Вы понимаете, что это не отстирается? Это бархат! Это перетяжка! Это ещё тысяч пятьдесят, не меньше! Или вы думаете, оно само исчезнет?
— Не нужно ничего перетягивать, — Людмила Борисовна откинулась на спинку своего кресла. Она смотрела не на пятно, а на сына. Антон сидел, опустив глаза в тарелку, стараясь стать невидимым.
— И возвращать ничего не нужно, — добавила она тверже.
— Вы что, в маразм впадаете? — Инга потеряла терпение. — Мы пытаемся спасти хоть что-то из ваших финансов! Вы угробили кучу денег на вещь, которую испортили в первый же вечер!
— Моих финансов, Инга, здесь потрачено куда меньше, чем ты думаешь, — голос Людмилы звучал неожиданно холодно. — Мебель я купила с огромной скидкой. Это выставочный образец с дефектом на задней спинке, который никто не видит у стены. Гарнитур стоил не триста тысяч, а семьдесят.
В комнате повисла вязкая, тяжелая пауза. Слышно было, как за окном проехала машина. Антон моргнул, переваривая информацию.
— Семьдесят? — переспросил он, оживившись. — А... а где остальные? Значит, деньги целы?
Людмила перевела взгляд на Ингу. Та стояла с открытым ртом, пытаясь перестроить свою линию атаки: повод для скандала исчез, а жадность никуда не делась.
— Целы, Антоша. Конечно, целы.
Людмила Борисовна медленно обвела взглядом свою старую квартиру. Люстру с одной неработающей лампочкой, до которой Антону всё некогда было добраться. Ковёр на стене, пропитанный запахом старой жизни. И это уродливое красное пятно на светлом диване.
Вдруг она поняла: Инга права. Абсолютно права.
— Знаете, — тихо сказала она. — Ты, Инга, верно сказала. Смотрится как седло на корове. Я пыталась украсить эту жизнь новой мебелью, но, видно, старые стены новое не принимают. Гниль проступает.
Она сделала глубокий вдох. Воздух показался ей сладким.
— Я всё думала, сомневалась... Жалко было. Родные стены, память. А сейчас смотрю на вас, на это пятно... И понимаю: не хочу я больше это пятно оттирать. Ни с дивана, ни со своей жизни.
Она выпрямилась, расправив плечи, и посмотрела прямо в глаза невестке:
— Завтра я иду в риелторское агентство. Я выставляю квартиру на продажу.
Звук упавшей вилки Антона прозвучал как выстрел.
— К-как на продажу? — заикаясь, спросил он. — Мам, ты чего? Какую квартиру? Эту? А жить ты где будешь?
— Эту самую. Вместе с мебелью, с пятном этим, с соседями-алкоголиками. Всё продам. Сделаю скидку покупателям за срочность, пусть забирают как есть. А сама уеду.
— Куда?! — взвизгнула Инга. — Вы не можете! Это же... это же наше наследство! Мы рассчитывали! Думали, эта квартира потом...
— Потом? — перебила Людмила с горькой усмешкой. — Ждать, пока я умру? Долго ждать придётся, я планирую жить долго. Я поеду к морю. Врач давно советовал морской воздух. Куплю там студию — маленькую.
— Мам, это эмоции! — Антон вскочил, опрокинув стул. — Из-за какого-то дивана ты хочешь нас лишить жилья?
— Не из-за дивана, сынок, — Людмила Борисовна улыбнулась, и улыбка эта вышла страшной для них — спокойной и окончательной. — Диван просто показал мне, что здесь ловить больше нечего. Вы ведь даже не расстроились, что вещь испорчена. Вы расстроились, что деньги мимо вас прошли. Так вот, теперь они точно пройдут мимо.
Она снова взяла бокал, посмотрела на морс на дне.
— А мебель эту я оставлю новым хозяевам. Пусть делают с ней, что хотят. Мне она больше не нужна. Я себе новую куплю. Там, у моря.
Инга рухнула на стул. Старый венский стул, который скрипнул под ней, как старый сустав. Она смотрела на пятно на диване, и до неё, кажется, начал доходить весь ужас ситуации. Она только что своим поведением окончательно сожгла мосты к деньгам свекрови.