Продолжение записок штаб-лекаря Азовского пехотного полка Александра Александровича Генрици
Нападения мы не дождались, а Севастополь, за ночь, отдохнул, починил повреждения и выставил новые укрепления. К 10-му октября 1854 года подошла и наша 2-я бригада, и заняла позиции у Чоргуна.
Поздним вечером 12-го октября, медики всех частей 12-й пехотной дивизии, собрались в деревне у дивизионного доктора, где узнали, что следующего, 13-го, числа наш Чоргунсий отряд, имевший тогда до 24000 войска, под начальством генерала Липранди (Павел Петрович), будет брать деревню Комары и 4 неприятельские редута, защищающие балаклавский рейд и англо-турецкий лагерь (у Кадыкио).
В общих чертах нам стала известна диспозиция, состоявшая в том, чтобы генерал Граббе (?) с 3 батальонами, несколькими эскадронами улан и казаками, оберегая левый фланг наш, направился на деревню Комары и занял ее.
Генерал Семякин (Константин Романович) с 10-ю батальонами, при 20-ти орудиях, перейдя реку у деревни Чоргун, 3 колоннами атакует 3 редута, находящиеся правее деревни Комары; 4 батальона при 6-ти орудиях, перейдя реку через каменный мост, возьмут крайний с правой стороны, т. е. 4-й редут; генерал Рыжов с бригадой гусар, развернувшись в долине на правом фланге, будет обеспечивать их действия, а генерал Жабокритский (Иосиф Петрович) с 7 батальонами займет Федюхины горы.
По такой диспозиции и мы выбрали для отрядного передового перевязочного пункта местность, находящуюся позади (не переходя) каменного (трактирного) моста, тотчас по левую его сторону.
Эта местность, с левой и с передней своей стороны, была окружена водопроводом, делавшим здесь крутой поворот, и если она не совсем была защищена от выстрелов, то всё-таки за окружающими холмами скрывалась от прицела.
В Чоргуне лучшие дома отобраны были под лазарет, заготовлена солома для подстилки, но предположено до окончания дела не открывать лазарета, а держать все вещи в полуфурках. Всем наличным 7 медикам велено было находиться на передовом перевязочном пункте, а после дела, по определению дивизионного доктора, одному или двум заведовать лазаретом, а прочим оставаться при действующих войсках.
13-го октября, за два часа до рассвета, лазаретные обозы 4-х пехотных полков расположились на вышеописанной местности. Левый цоколь мостика, перекинутого через водопровод, составлял крайнюю правую границу перевязочного пункта от Азовского пехотного полка, а его уступы и контуры на соединении с валом, служили раненым опорой, при производстве им больших операций.
Вся пехота с артиллерией, еще до рассвета, прошла около перевязочного пункта. Одна часть, не доходя его, прошла речку вброд и круто повернула влево, а другая мимо нас прошла на каменный мост; туда же последовала и кавалерия.
В 7-м часу утра, при начавшемся уже наступлении, прошел мимо перевязочного пункта на тот же мост Уральский казачий полк, прибывший в один ночной переход, без отдыха, горными местами из Бахчисарая. Люди были изнурены бессонницей до того, что с трудом держались в седлах; лошади не кормленные и не поенные.
Поневоле мы наперед пожалели о казаках, назначенных для занятия ущелий, соседних полю битвы. Все боялись, чтобы недоспавшие и голодные казаки, вместо помощи, не нагнали бы уныния на наш отряд.
В 7-м часу раздалось несколько ружейных выстрелов и минуты на 2 все смолкло. Не было сомнения, что наши пошли на штурм, не отвечая на выстрелы. Послышалось "ура" и опять все затихло, как вдруг поднялась канонада, перерываемая то ружейными выстрелами, то повторенными криками "ура".
В 8-м часу, уже не могло быть сомнения, что наши на всех пунктах выбили неприятеля и завладели деревней Комарами и 4-мя редутами; а прибежавшие за водой солдаты подтвердили весть и порассказали немало подробностей о взятии редутов, разбитого на них турецкого лагеря и 8-ми пушек.
К 9 часам стали подносить к нам раненых; полуфурок за ними мы не посылали по причине тряской, гористой дороги и недалекому расстоянию взятых позиций от перевязочного пункта.
Всех наших тяжелораненых было 136, в том числе 4 обер-офицера, да кроме того турок человек 17. Кроме этого числа, было еще боле 100 человек легко раненых, пожелавших после перевязки возвратиться во фронт.
Повреждения были самые разнохарактерные. Было более 20 случаев размозжения и отрывов артиллерийскими снарядами, преимущественно верхних конечностей; больше же всего было ружейных, пулевых ран; но не все число их было засчитано в упомянутую цифру (136), так как они предъявляли, в большей части случаев, сравнительно легкие повреждения, особенно после изъятия пули.
Колотых ран было не боле 15-ти, но все они представляли повреждения, плохо зажившие, так как сопрягались со значительным ушибом. Резаные раны турецкими ятаганами были глубоки и обширны, но представляли линейные, правильные повреждения, легкие для перевязки и скоро заживавшие.
Кроме того, было много ушибов камнями и ручных, и один вывих плеча, так как, при взятии штурмом редутов, сражение закончилось атакой в штыки, перешедшей в рукопашную схватку. Самое большее число раненых было из колонны (средней) Семякина, особенно Азовского пехотного полна.
Около 10-ти часов, подошел ко мне поручик того же полка Эйнзидель, перешедший к нам из саксонских войск. Он, в правой, распростертой веером руке, держал у воротника шинели одну из своих щёк, висевшую у основания нижней челюсти на бледно-синей, довольно тонкой, кожной перемычке; один глаз был расшиблен и торчал мясным комом из своей глазницы; половина мякоти носа была в лоскуте.
Прежде всего, он отдал мне свой заветный, саксонского закала меч, весь в крови, на сохранение, а затем уселся для операции. Вымыв, очистив лоскут от грязи, песку и мелких костных осколков (скуловая кость была разбита) и, пригнав его к уцелевшим остаткам лица, я изредка только укрепил его металлическими швами, большую же часть раны соединял ленточками липкого пластыря.
Затем, все охладевшее лицо покрыл ватой, и дав, помощью ее, больной части, возможно полную сферическую форму, укрепил все бинтовой повязкой. Только на 3-й день, с появлением значительной реакции в лоскуте, с больной части снимались поочередно швы и клались крепко выжатые, холодные компрессы.
Около 11-ти часов, у занятых нашим отрядом позиций вторично раздался грохот пушечных выстрелов. Четверть часа спустя, с каменного моста показался к нам верхом раненый гусар Веймарского полка. Правой рукой он правил лошадью, а левая была расшиблена и в крови; проезжая мимо перевязочного пункта, он глухим голосом прокричал:
- Убирайтесь скорее отсель! За мной бежит неприятель.
Полагая, что он пьян, либо рехнулся, многие оставались на месте. В это время, я, с лекарем Вальтером оперировал двух рядовых того же Веймарского полка, вступившего у Кадыкио в сражение с пехотной бригадой Кэмпбелла (Колин). Вдруг понесло к нам с моста густой пылью, затем послышался топот лошадей, бряцанье оружья и, в густом облаке надвигавшейся на нас пыли, мы ясно стали различать цвета мундиров неприятельских войск.
Это неслась по дороге в Чоргун, пролегавшей по краю перевязочного пункта, густая колонна неприятельской кавалерии.
Из работавших на перевязочном пункте, кто как мог, так от нее спасался в Байдарскую долину, нижней дорогой. Мы, с фельдшером Волковым наскоро усадили свеже ампутированного нами веймарца в фургон и отправили его, не перевязанного, с оставшимся, по счастью, турникетом, туда же, куда удрали все.
Один я остался на перевязочном пункте, да еще мой слуга (крепостной), Василий Пашкевич, озабоченный взнуздыванием дежурной моей лошади. Подведя ее второпях ко мне, он прокричал:
- Сядайте бо, паночку, скоренько, бо бачите, то не наши, да вертайте ж бо направо, на Байдару.
- А взнуздана ли лошадь? - спросил я.
- А тож бок! Як же бы не, - ответил он и сам проскользнул вдоль водопровода. Поверив на слово, я вскочил в седло и хотел было поскорее повернуть направо, так как всадники пробегавшей колонны стали ногами задевать мою лошадь; но, увы!
Оказалось, что моя лошадь взнуздана не была, а уздечка держалась только на левом ухе; повинуясь давлению, произведенному ею на ухо, она повернула голову к неприятельской колонне, врезалась в середину, проскакала до деревни и, узнавши холм вблизи прежней моей конюшни, опередила всех, вскочила на него в карьер и вдруг остановилась храпя и роя землю.
Пока я ее взнуздывал, колонна неприятельская успела завернуться назад и стала возвращаться в свои границы прежней дорогой. Конечно, в почтительном расстоянии, и я последовал за нею до перевязочного пункта.
Впереди меня заехало несколько всадников на перевязочный пункт, спешили своих двух раненых и оставили их, уведя лошадей в колонну. Другие же тяжелораненые носились по перевязочному пункту, пока, потеряв в равновесии и силы, не попадали с лошадей.
Таким образом, на нашем перевязочном пункте осталось 14 раненых всадников из отряда Кардигана. Пока сомкнутая их колонна, не меняя направления, прямо мчалась от Кадыкио к Чоргуну, многие раненые держались в седле, а с поворота у деревни, ослабев от потери крови и потеряв равновесие, стали падать как мухи. Вскоре доставлены были еще два из них, упавшие на самом повороте.
У одного из оставленных колонной на перевязочном пункте всадника, шотландца, была срезана макушка черепа, державшаяся на неперерезанной коже затылка: он лежал ниц и мне привелось, приподняв срезанную часть, впервые в жизни наблюдать двойное биение мозга; он еще жил около двух часов, но до смерти оставался в спячке. Это был сабельный удар одного из наших гусар, сражавшихся с этим отрядом.
Другой, сардинец Ландриани, в полковничьих эполетах, имел сквозную картечную рану повыше колена, с повреждением сустава. Ему была наложена крахмальная повязка с окошками против ран, и сколько я слышал от сослуживцев, то к концу кампании он расхаживал, прихрамывая, по Симферополю, оставшись с укороченной, дюйма на 3, ногой.
В это же время к нам поднесли раненых пеших турок и кавалеристов-англичан. Последние отлично и терпеливо выдерживали операции; но турки очень были чувствительны к боли и постоянно о чем-то просили, немилосердно дергая медиков за полы платья.
Пополудни, проезжая на взятые нами редуты, посетил наш перевязочный пункт светлейший князь Меншиков (Александр Сергеевич), пробыл минуты с 3, присматриваясь к нашей деятельности, но ни одного слова не проронил в утешение раненым, или для поощрения трудившихся медиков. Это обстоятельство не одному из нас напомнило рассказ, слышанный мною по вступлении наших войск в Крым: когда князю Меншикову представлен был список медиков, отличавшихся усердием за Альминское и последующие после него дела, то князь, сложив руки и вознеся глаза к небу, печальным голосом произнес:
- Один Всевышний может вознаградить медиков за их великие труды и самоотвержение, а я их не в силах достойно возблагодарить, - и с этими словами отложил наградные списки в сторону.
Не знаю, насколько, этот рассказ верен, но верно то, что Меншиков мало привлекал медиков на службу, и именно в такое время, когда сам же, и в письмах, и на словах, и в официальных сношениях, постоянно жаловался на ощутительный недостаток медиков в его армии.
Появление неприятельской кавалерии на нашем перевязочном пункте было совершенно случайное. Гусары Рыжова, слабо атаковавшие пешую бригаду Кэмпбелла, возвратились на свои места, на наш правый фланг, и стали неподалеку от пехоты; тогда кавалерия Кардигана делала приготовление к атаке на нашу пехоту, выстроившуюся в каре у крайнего правого редута, но, не дойдя до пехотного каре, она круто повернула влево и ринулась на наших гусар так неожиданно, с такой силой и до того стремительно, что увлекла с собою часть их.
Тогда генерал Липранди пустил наших улан во фланг атакующей кавалерии Кардигана, смешал ее и отбросил в сторону средину и хвост, при чем голова атакованной их колонны отделилась и в пылу увлечения пронеслась через Черную и перевязочный наш пункта до Чоргуна. Разрозненной колонне плохо пришлось возвращаться в Кадыкио: пехота с интервалов занятных нами редутов, а артиллерии с их высот, провожали ее перекрёстным огнем, причем, из 700 с лишком всадников едва ли возвратилось 36 человек.
В тот день до 5-ти часов пополудни мы совершенно управились со всеми ранеными на перевязочном пункте. Сделано было 28 больших и множество мелких операций; все более трудно раненые, осмотренные и тщательно перевязанные, были отправлены на лазаретных фургонах в деревню Чоргун, где был устроен сводный лазарет для всего отряда, под руководством двух батальонных лекарей.
Штаб-лекаря полков оставались на перевязочном пункте и в свободное время поочередно посещали лазарет, и в последующие дни проводили немало операций. При производстве хирургических операций на перевязочном передовом пункте, хлороформируемы были раневые с большой разборчивостью.
Вообще, при значительном упадке сил, в период продолжавшегося онемения, при заметном сотрясении мозга, в проницающих повреждениях грудной клетки, в контузиях груди и при заметных беспорядках со стороны дыхательных путей и сердца, мы употребления хлороформа избегали, да многие раненые и сами отпрашивались от хлороформирования.
Совсем другое дело было в сводном лазарете, в последующие дни, когда операции производились на успокоившихся раневых. Тогда, большая часть упомянутых неблагоприятных условий исчезала и хлороформирование приносило явную пользу.
К закату солнца штаб-лекаря отправились на редуты, для подания советов и перевязок оставшимся во фронте раненым и контуженым. Между прочими и генерал Семякин оказался контуженым в правую сторону головы: правые щека и висок сильно распухли к ночи, горячи были на ощупь, жевание стало затруднительно и он оглох на правое ухо. Холодные компрессы его облегчали и он упорно оставался на боевой позиции с войсками.
Весь этот день счастливо для нас завершился; даже самое бегство 4-х лазаретных обозов с перевозочного пункта давало нам хорошее понятие о бдительности и ловкости прислуги, о подвижности обозов и хороших приспособлениях принадлежностей фербанта.
Исключая одной шпаги, ни одной вещицы не пропало во время скорой уборки перевязочных припасов и всей обстановки.
Возвращаясь к утерянной одним медиком шпаге, надо сказать, что шпага, как вооружение медика, не имела для него никакого значения, а, как принадлежность формы, обременяла его и часто делалась предметом серьезных забот и неизбежных неприятностей.
Шпага, продетая снаружи в боковой разрез сюртука и висящая на плечевой портупее, легко рвущейся, мешает подвижности и специальным занятиям полевого медика; при верховой езде, она оттопыривает полу сюртука, надрывает его в месте разреза, в который продета; ударяя часто в бок эфесом, немало беспокоит, а на левом боку сюртука вытирает сукно, оставляя лоснящееся пятно.
При занятиях на перевязочном пункте, стесняет движения левой руки в локте, ушибая часто последний; во время больших операций, при нагибании самого хирурга, бьет нижним концом сзади стоящего помощника, а когда приходится стать на колено, то, нижним концом упираясь в землю, эфесом толкает в подмышку и ребра.
Постоянно приходилось снимать шпагу, то опять ее отыскивать, что неудобно на перевязочном пункте, где, при соблюдении самого строгого порядка, ежеминутно менялась вся обстановка. Шпага, снятая раз, часто пропадала, почему многие медики из княжеств прибыли в Крым с офицерскими полусаблями вместо шпаг.
В виду таких неудобств, во время действий в Малой Валахии, у нас установилась мода носить шпагу на поясном ремне, тем более, что в солдатской шинели, заменявшей тогда сюртук, разреза для шпаги не полагалось. Более удобств представляет замена шпаги морским кортиком, на поясном ремне, наподобие как у морских медиков.
Он более пригоден для защиты, чем шпага; с ним можно и спать, так как он не беспокоит ни в каком положении, на худой конец, он с пользой может заменить обоюдоострый и даже ампутационный нож, своим длинным концом и бистурей, при вырезании неглубоко засевших пуль и для производства кожных разрезов.
Продолжение следует