Глава 5. Тени
Воскресенье выдалось солнечным.
Семён вышел из дома в семь утра. Регина ещё спала — он слышал ровное дыхание за дверью, когда проходил мимо. Оставил записку на кухонном столе: «Вернусь к вечеру. Обед в холодильнике».
Электричка до Электростали шла полтора часа. Он сел у окна, смотрел на пролетающие платформы. Балашиха, Реутов, Железнодорожный. Знакомые названия, знакомый маршрут. Сколько раз он ездил здесь с Катей — к её родителям, на дачу, просто так, покататься.
Теперь — один.
Инна встретила его на платформе. Маленькая, худая, с тёмными кругами под глазами. Обняла коротко, по-деловому.
— Ваня ждёт с шести утра. Не спал, крутился.
— Извини, что редко.
— Мне не надо извиняться. Ему надо.
Они пошли к дому. Пятиэтажка на окраине, третий подъезд, второй этаж. Семён знал каждую ступеньку, каждую трещину в стене. Здесь он вырос. Здесь жила мать, пока не умерла — пять лет назад, инсульт. Здесь теперь жила Инна с Ваней.
Дверь открылась раньше, чем он успел постучать.
— Папа!
Ваня врезался в него на полном ходу. Тонкие руки обхватили за пояс, светлая макушка уткнулась в живот.
— Привет, Вань.
— Ты приехал! Тётя Инна сказала — может, не приедешь, а ты приехал!
Семён присел на корточки. Взял сына за плечи, посмотрел в лицо.
Катины глаза. Катин нос. Катина улыбка — широкая, открытая.
— Я обещал.
— А ты надолго?
— До вечера.
— А потом?
— Потом — на работу.
Ваня насупился.
— Опять работа. Ты всегда на работе.
Семён провёл рукой по его волосам. Мягкие, светлые. Катя мечтала, что у сына будут её кудряшки. Не сбылось — волосы прямые, как у него самого.
— Пошли в дом. Замёрзнешь.
День пролетел как один вдох.
Ваня показывал рисунки — целую стопку, карандашами и фломастерами. Дом, дерево, машина, папа. Папа был выше всех, с огромными руками и улыбкой во всё лицо.
— Это ты, — сказал Ваня. — Видишь? Я тебя нарисовал сильным.
— Вижу.
— А это мама. — Он достал другой рисунок. Женщина с жёлтыми волосами, в голубом платье. — Тётя Инна показывала фотку. Я срисовал.
Семён взял рисунок. Бумага чуть помялась по краям — Ваня, видно, часто его доставал.
— Красивая.
— Я знаю. Тётя говорит, я на неё похож.
— Похож.
— Пап. — Ваня подвинулся ближе. — А почему мама умерла?
Горло перехватило. Семён положил рисунок на стол.
— Она заболела, Вань. Когда ты родился.
— А почему её не вылечили?
— Не успели.
— А ты где был?
Семён сглотнул.
— Далеко. Я не мог приехать.
— Почему?
— Так получилось.
Ваня смотрел на него — серьёзно, по-взрослому. В семь лет он уже понимал, что папа что-то скрывает. Дети чувствуют ложь.
— Тётя Инна говорит, ты был в тюрьме.
Семён застыл.
— Что?
— Она Лене по телефону говорила. Я слышал. — Ваня теребил край рисунка. — Это правда?
Врать не было сил. Врать сыну — тем более.
— Правда.
— За что?
— Я... — Семён потёр лицо. — Я хотел помочь людям. Но сделал это неправильно.
— Как это?
— Взял чужие деньги. Без спроса.
— Украл?
Слово резануло. Но Ваня не осуждал — просто спрашивал. Детская прямота.
— Да.
— А зачем?
— Чтобы отдать тем, у кого забрали.
Ваня наморщил лоб.
— Как Робин Гуд?
Семён невольно усмехнулся.
— Типа того. Только у Робин Гуда получилось, а у меня — нет.
— И тебя поймали?
— Поймали.
— И посадили?
— Посадили.
Ваня кивнул. Будто поставил галочку в каком-то внутреннем списке.
— Ладно, — сказал он. — Ты больше не будешь воровать?
— Не буду.
— Тогда нормально.
Он взял рисунок с мамой, аккуратно убрал в папку. Разговор был окончен — так просто, так по-детски.
Семён сидел и смотрел на сына. Маленький человек, который простил его за тридцать секунд. Без условий, без требований. Просто — простил.
Горло сжалось. Он отвернулся к окну.
Инна вышла проводить его на платформу.
— Как он?
— Нормально. Спрашивал про тюрьму.
Сестра вздохнула.
— Прости. Это я виновата. Болтала по телефону, не думала, что слышит.
— Ничего. Пора было рассказать.
— Как отреагировал?
— Сравнил с Робин Гудом.
Инна фыркнула.
— Это в его духе.
Они стояли на платформе. Ветер гнал по рельсам сухие листья. Пахло соляркой и железом.
— Сём.
— Да?
— Ты когда заберёшь его?
Он не ответил.
— Я не вечная. — Инна смотрела вдаль, на приближающийся огонёк электрички. — Двенадцать часов смены, потом — дом, уроки, готовка. Я люблю Ваньку, ты знаешь. Но я не мать.
— Я понимаю.
— Тогда делай что-нибудь. Снимай квартиру, устраивайся нормально. Сколько можно жить у этой... у неё?
Семён повернулся.
— Инна.
— Что?
— Я знаю, что делаю.
— Знаешь? — Она посмотрела ему в глаза. — Ты там уже месяц. Месяц, Сёма. Что ты делаешь — ухаживаешь за бабой, которая тебя посадила?
— Тихо.
— Не буду тихо! — Голос сорвался. — Ты думаешь, я не вижу? Ты приезжаешь раз в неделю, а то и реже. Сидишь как пришибленный. Смотришь в никуда. Что она с тобой делает?
Электричка подъехала, заскрипела тормозами.
— Я разберусь.
— Ты это уже говорил.
Он шагнул к вагону.
— Сём! — Инна схватила его за рукав. — Ты её ненавидишь — или уже нет?
Двери зашипели, готовясь закрыться.
— Я не знаю.
Двери закрылись. Электричка тронулась. Инна осталась на платформе — маленькая фигурка в сером пальто.
Семён сел у окна и закрыл глаза.
Ненавидишь — или уже нет?
Хороший вопрос. Правильный.
И он не знал ответа.
Вернулся в девятом часу.
Квартира встретила светом из гостиной и запахом кофе. Регина сидела на диване, ноги подобраны под себя. На коленях — плед.
— Вернулись.
— Да.
— Как съездили?
Он снял куртку, повесил на крючок.
— Нормально.
— Видели сына?
— Да.
— Расскажете?
Он прошёл в гостиную, сел в кресло напротив.
— Что рассказывать? Рисовал, гуляли, обедали. Обычный день.
Регина кивнула.
— Я по вам скучала.
Он поднял глаза.
— В смысле?
— В прямом. — Она пожала плечами. — Весь день одна. Лида не приходила. Телевизор — не могу, раздражает. Книгу сама не почитаешь. Сидела как дура и ждала.
— Я оставил записку.
— Я знаю. Лида потом зачитала по телефону. — Регина усмехнулась. — «Обед в холодильнике». Очень романтично.
— Я не...
— Шучу. — Она махнула рукой. — Расслабьтесь, Семён. Я не в претензии. Просто... Непривычно. Раньше одиночество не пугало. А теперь — как в яму падаешь.
Он смотрел на неё. Маленькая, закутанная в плед. Волосы растрёпаны, лицо бледное.
— Вам нужно завести кота.
Регина рассмеялась — неожиданно, звонко.
— Кота?
— Или собаку. Чтобы не одной.
— Господи. — Она вытерла уголок глаза. — Семён Громов советует мне завести кота. День прожит не зря.
Он невольно улыбнулся. Первый раз за весь день.
— Я серьёзно.
— Знаю. Поэтому и смешно. — Она откинулась на спинку дивана. — Ладно, про кота подумаю. А пока... Почитаете?
— Поздно уже.
— Немного. Страницу-две. Мне голос нужен. Любой голос.
Он взял книгу со столика. «Анна Каренина», закладка на середине.
— С того места?
— Нет. — Регина покачала головой. — Хватит про Анну. Расскажите лучше про себя.
— Мы это уже обсуждали.
— Не всё. — Она повернулась к нему. Пустые глаза смотрели чуть левее, но он уже привык. — Вы сказали — украли деньги. Сели на восемь лет.
— Вышел раньше.
— По УДО?
— Да.
— Значит, хорошо себя вели.
Он хмыкнул.
— Старался.
— Семён. — Она подалась вперёд. — Расскажите. Правда. Я хочу знать — кто вы. Не резюме, не анкета. Вы.
Он положил книгу.
— Зачем?
— Потому что вы живёте в моём доме. Знаете обо мне всё — про мужа, про мать, про бизнес. А я про вас — ничего. Это нечестно.
Нечестно. Слово кольнуло.
Если бы она знала, насколько всё нечестно.
— Ладно, — сказал он. — Что хотите узнать?
— Всё. С начала.
Он откинулся в кресле. Сложил руки на груди.
— Родился в Электростали. Мать — медсестра, отец — токарь на заводе. Инна — младшая сестра. Обычная семья, обычная жизнь. После школы пошёл в армию, потом — на стройку. Дорос до прораба.
— Женились?
— В двадцать пять. Катя... — Он запнулся. — Мы познакомились на свадьбе друга. Она была подружкой невесты. Платье голубое, цветы в волосах. Я как увидел — всё, пропал.
— Любовь с первого взгляда?
— Типа того.
Регина улыбнулась.
— Красиво.
— Было красиво. Три года вместе. Потом она забеременела. И тогда... — Он остановился. — Тогда начались проблемы.
— Какие?
— На работе. Компания, где я работал, перестала платить зарплату. Месяц, два, полгода. Ребята в бригаде — у всех семьи, кредиты. Директор обещал, кормил завтраками. А деньги — прятал в сейф. Чёрный нал, мимо бухгалтерии.
Регина чуть дёрнулась. Едва заметно, но он увидел.
— И что вы сделали?
— Глупость. — Он усмехнулся. — Решил взять то, что нам причитается. Влез ночью в офис, вскрыл сейф. Думал — заберу деньги, раздам ребятам, и дело с концом.
— Но...
— Но меня застукали. Вызвали охрану, полицию. Дальше — суд, срок, зона.
— А Катя?
Горло сжалось.
— Она ждала. Писала письма, приезжала на свидания. До последнего верила, что всё обойдётся. А потом... — Он замолчал.
— Роды, — тихо сказала Регина. — Вы говорили.
— Да. Я был в СИЗО, когда она... Не успел попрощаться. Не успел увидеть сына. Ничего не успел.
Регина сидела неподвижно. Плед съехал с плеч, она не поправила.
— Господи, — прошептала она. — Семён. Мне так жаль.
— Вы уже говорили.
— Повторю. — Она подняла голову. — Это... Это несправедливо. Вы хотели помочь людям, а вас...
— Я украл деньги. По закону — преступник.
— По закону — да. А по-человечески?
Он встал. Прошёлся по комнате.
— По-человечески — тоже виноват. Надо было по-другому. Через суд, через инспекцию. Но я хотел быстро. Решить проблему сам. И — получил.
Регина покачала головой.
— Вы слишком строги к себе.
— А вы слишком добры. — Он обернулся. — Я — вор, Регина Андреевна. Что бы вы там ни думали. Вор, который отсидел шесть лет и потерял жену. Точка.
— Это не точка.
— Для меня — точка.
Она встала. Плед упал на пол.
— Тогда почему вы здесь?
— Что?
— Почему вы здесь? — Она шагнула к нему. — Помощник слепой женщины. Читаете книжки, варите кашу. Вы же можете найти нормальную работу. Вернуться на стройку. Забрать сына. Почему — здесь?
Он отступил на шаг.
— Я уже объяснял.
— Объясняли. — Она шла к нему, вытянув руку, нащупывая пространство. — Жильё, еда, зарплата. Я не верю.
— Почему?
— Потому что вы не похожи на человека, который соглашается на первое попавшееся. — Она остановилась в шаге от него. — Вы пришли сюда не случайно. Я чувствую.
Он стоял, не двигаясь. Сердце билось тяжело, гулко.
— Вам кажется.
— Может быть. — Она протянула руку, нащупала его плечо. — Но мне всё равно. Кем бы вы ни были, зачем бы ни пришли — вы единственный, кто остался. И я... — Голос дрогнул. — Я не хочу вас потерять.
Её пальцы на его плече. Тёплые, лёгкие.
Он мог сейчас сказать правду. Всё — про суд, про показания, про Краснова. Про восемь лет ненависти. Про план, который рассыпался в прах.
Мог — но не сказал.
— Вы меня не потеряете.
Она убрала руку.
— Обещаете?
— Обещаю.
Слово вырвалось раньше, чем он успел подумать. Обещание, которое он не собирался выполнять.
Или собирался?
— Хорошо. — Регина отступила. — Тогда спокойной ночи, Семён.
— Спокойной ночи.
Она ушла. Шаги по коридору, скрип двери.
Семён стоял в гостиной и смотрел в окно. Москва горела огнями — равнодушная, чужая.
«Ты её ненавидишь — или уже нет?»
Голос Инны. Простой вопрос. Простого ответа — нет.
Он достал телефон. Открыл галерею. Катя на экране — беременная, смеющаяся.
— Прости, — прошептал он. — Я не знаю, что делаю.
Катя улыбалась. Не отвечала.
Он убрал телефон и пошёл к себе.
За стеной — её спальня. Двадцать шагов. Она лежит в темноте, которой боится, и думает о нём.
А он лежит в темноте и не знает, кто он теперь — мститель или предатель.