16:00. Сквер Гагарина. Осеннее солнце уже клонилось к закату, отбрасывая длинные, зловещие тени от голых деревьев. Я сидела на центральной скамейке, как он и велел. В руках, спрятанных в карманах пальто, я сжимала две вещи: в правой — старый телефон, в левой — баллончик с перцем. Сердце колотилось так громко, что мне казалось, его слышно через всю площадь.
Я видела его издалека. Он шёл не от центрального входа, а с боковой аллеи, быстро, целенаправленно, не оглядываясь. На нём было то же тёмное пальто. Взгляд был прикован ко мне.
Он сел на скамейку на почтительном расстоянии — метра полтора. Не рядом, а напротив, развернувшись ко мне боком. Тактически грамотно: и видит меня, и контролирует пространство вокруг.
«Где телефон?» — спросил он без предисловий. Его голос был таким же, как в трубке — низким, контролируемым.
Я молча вынула аппарат из кармана и положила на скамейку, между нами.
«Батарея села», — соврала я. На самом деле, он был заряжен. Я боялась, что, если он включит его и увидит мои поиски, мои попытки найти «что-то», это всё усугубит.
Он даже не потянулся к нему. Просто кивнул.
«И что вы нашли?» — его глаза, холодные и серые, впились в меня.
«Ничего. Только то, что вы и сами видели. Фото, переписку».
«Вы врете. Она бы не ушла, не оставив ключ. Она всё записывала. Все наши разговоры. Она говорила, что, если с ней что-то случится…» — он запнулся, впервые его голос дрогнул. Но он тут же взял себя в руки. «Она была параноиком. После той истории с… с её подругой. Думала, я её везде слушаю. Наверное, установила какое-то приложение для записи. Или прятала файлы в облаке. Доступ с этого телефона».
Я смотрела на него, пытаясь прочитать в этом каменном лице хоть каплю горя, лжи, безумия — чего угодно. Но видел только напряжённую сосредоточенность хищника, который чует добычу, но не может её схватить.
«Почему вы считаете, что она… что с ней «что-то случилось»?» — осторожно спросила я. — «Вы же только что сказали «если». Вы же ищете её, говорите, что она жива».
Он медленно повернул голову и посмотрел на меня прямо. В его взгляде было что-то невыносимое.
«Потому что я знаю её. Если бы она была мертва… она бы нашла способ досадить мне и после смерти. Прислать эти записи кому надо. Этого не произошло. Значит, она жива. И просто ждёт. Или… боится выходить на связь».
Его логика была безупречна и безумна одновременно. Он верил в то, во что ему было выгодно верить: что Лера жива, потому что не нанесла последний, смертельный удар. Смерть в ДТП для него не существовала. Это было просто исчезновение.
«А ДТП? На трассе? Год назад?» — не удержалась я.
Его лицо исказилось гримасой, похожей на боль, но больше на ярость.
«Что? Какое ДТП?» — он произнёс это так искренне, что у меня на мгновение зашевелились сомнения. Но нет, я видела статью. Видела сумку.
«Я нашла новость. Погибла женщина. Похожая. При ней была сумка, как у Леры».
Он засмеялся. Коротко, сухо, беззвучно.
«Похожая. Миллионы таких сумок. Вы хотите сказать, что из-за какой-то новости вы решили, что она мертва? И поэтому решили поиграть в неё?» — в его голосе зазвучало презрение. «Вы, наверное, думаете, что я монстр. Что я её убил и теперь притворяюсь. Я читал ваши сообщения. Вы играли в спасительницу. В благородную душу, которая даёт надежду бедному мужу. Но потом испугались. Увидели сумму на карте и решили, что ввязались во что-то грязное».
Он ошибался в деталях, но бил в самую суть. Мне стало стыдно. Горячо, невыносимо стыдно.
«Я хотела вернуть деньги», — тихо сказала я.
«Оставьте их себе. Как плату за беспокойство, — отмахнулся он. — Но теперь вы в деле. По самое горло. Вы знаете то, чего не должны знать. Вы касались её телефона. Вы говорили с её сестрой, да?»
Я кивнула, не в силах вымолвить слово.
«И что она сказала?»
«Она… испугалась. Сказала «оставьте меня в покое».
«Потому что Катя знает правду. Она помогла Лере скрыться. Она знает, где та прячется. И она боится, что я через вас выйду на неё. Или… что вы от меня — её рука. Ещё одна уловка».
Картина снова перевернулась. В его версии я была либо наивной дурочкой, либо злоумышленницей, подосланной Лерой или её сестрой. Он не видел во мне самостоятельной личности. Я была пешкой.
«Что вы хотите от меня?» — спросила я, и голос мой прозвучал сдавленно.
Он наклонился чуть ближе. От него пахло дорогим парфюмом и холодным осенним воздухом.
«Я хочу найти свою жену. И вы мне поможете. Вы уже начали. Вы вывели Катю на разговор. Она ответила на ваш звонок. Со мной она бы не стала говорить. А с «сестрой», которая звонит с потерянного телефона Леры… может быть. Вы будете копьём. Приманкой. Вы будете делать то, что я скажу. Писать ей, звонить, давить. Вы выманите её на встречу. Или выведаете, где Лера».
«Я не… я не хочу больше в это ввязываться!» — вырвалось у меня. — «Я отдаю вам телефон, и мы расходимся!»
«Уже поздно, — холодно констатировал он. — Вы взяли деньги. Вы знаете моё имя. Вы знаете про «ДТП», в которое вы почему-то верите. Вы звонили моей неадекватной свояченице. Если вы сейчас встанете и уйдёте — я пойду в полицию. С заявлением о мошенничестве и вымогательстве. У меня есть скриншоты переписки, где «Лера» (то есть вы) просит не звонить в полицию, а потом просит «время». Есть перевод денег. Я директор солидной фирмы. Мне поверят. Вам дадут условный срок как минимум. А может, и реальный. Ваша жизнь закончится».
Он говорил спокойно, как бухгалтер, сводящий баланс. И он был прав. С его позиции, с его доказательствами, я выглядела отвратительно.
«А если я помогу… вы оставите меня в покое? И заберёте своё заявление?»
«Разумеется. Мне нужна Лера. Не вы. Вы поможете её найти — и исчезнете из моей жизни навсегда. Со своими деньгами. Это fair play».
Fair play. Честная игра. В которой меня шантажировали, заставляли работать на человека, который, возможно, довёл свою жену до смерти или уже убил её. Но альтернатива была ещё страшнее.
«И что я должна делать?» - спросила я, чувствуя, как внутри всё обрывается.
«Для начала - включить телефон. И написать Кате. Скажите, что вы Лера. Что вы в городе. Что вы в отчаянии и вам срочно нужна помощь. Что «он» вас нашёл. Добейтесь ответа. Добейтесь встречи. А я буду рядом. Всё остальное - моя забота».
Он встал, наконец взяв со скамейки телефон. «Батарея не села», - констатировал он, глядя на индикатор. Потом посмотрел на меня. «Не пытайтесь меня переиграть или предупредить её. Я буду следить за вами. За вашими звонками, за перемещениями. Один неверный шаг - и вы проиграете всё. Встретимся завтра, в это же время. Здесь же. С отчётом».
Он развернулся и ушёл тем же быстрым, деловым шагом, каким и пришёл. Не оглядываясь.
Я осталась сидеть на скамейке, вдруг почувствовав ледяной холод через дно пальто. Он не угрожал физической расправой. Он поступил умнее. Он загнал меня в юридическую ловушку, из которой был только один выход - стать его соучастницей.
Он сказал, что Лера жива. Но верил ли он в это сам? Или ему просто нужно было, чтобы я в это поверила, чтобы я эффективнее работала в роли приманки?
Я смотрела на его удаляющуюся спину и понимала, что перешла Рубикон. Теперь я была не просто любопытной находчицей. Я была инструментом в руках человека, чьи намерения были тёмными, как эта наступающая осенняя ночь. И первый приказ был отдан: выманить испуганную женщину, которая, возможно, единственная знала страшную правду. Я должна была предать её, чтобы спасти свою шкуру.
Fair play? Это была самая нечестная игра в моей жизни. И ставки в ней стали ещё выше.