Утро выдалось солнечным, но солнце было холодным, безжалостным, высвечивающим каждую пылинку в кабинете директора пансионата.
Этот кабинет напоминал зал суда. Огромный дубовый стол Ларисы Борисовны возвышался как судейская кафедра. Стулья были расставлены так, чтобы «обвиняемые» чувствовали себя максимально неуютно — низкие, без подлокотников, на открытом пространстве.
В 10:00 все участники драмы были в сборе.
Лариса Борисовна сидела во главе стола, скрестив пальцы. Её лицо выражало скорбную решимость завершить этот балаган раз и навсегда.
Справа от неё расположилась «сторона обвинения». Нина Викторовна — в темно-синем костюме, с ноутбуком и стаканом воды. Гена — в вычищенной ветровке. Он старался придать своему лицу выражение глубокой сыновней озабоченности, хотя глаза его бегали по кабинету, оценивая стоимость обстановки.
Григорий Афанасьевич сидел напротив. В парадном кителе с орденами. Он отказался сдавать его в химчистку, несмотря на требование персонала.
Руки он положил на трость, сжимая набалдашник до побеления костяшек.
Место рядом с ним пустовало.
— Начнем, пожалуй, — ледяным тоном произнесла Лариса Борисовна, постучав ручкой по столу. — Анна Васильевна сейчас подойдет, её приводит в порядок медсестра. Но ситуация, я полагаю, всем ясна. В нашем учреждении сложилась нездоровая, травмирующая обстановка, угрожающая жизни и здоровью пациентов.
— Я бы сказала точнее, — вмешалась Нина, открывая папку. — Моя мать подвергается психологическому давлению со стороны гражданина Климова, который, пользуясь её дементивным состоянием, пытается склонить её к браку с целью завладения имуществом.
Гена поддакнул, скорбно кивая:
— Да, да. И меня, и батю этот... аферизм пугает. Мы просто хотим уберечь родителей.
Григорий Афанасьевич молчал. Он смотрел на дверь.
Где она? Почему её нет? Неужели сломалась? Неужели решился сдаться без боя?
— Григорий Афанасьевич, — обратилась к нему Нина. — Мы, как родственники, приняли решение. Во избежание скандалов и судебных исков, мы предлагаем вам мировое соглашение.
— Какое? — спросил Григорий, не глядя на неё.
— Вас расселяют в разные корпуса. Полная изоляция друг от друга. Вы подписываете отказ от любых попыток общения. Взамен Лариса Борисовна не расторгает ваш договор и вы остаетесь здесь. Либо — мы инициируем проверку по факту домогательств, и вас вышвыривают на улицу. Впоследствии, гражданин Климов, вас забирает к себе сын.
— Ко мне не надо! — испуганно вякнул Гена. — У меня ремонт! Батя, соглашайся на разные корпуса.
Григорий Афанасьевич медленно повернул голову к сыну.
— Ты, Иуда, молчал бы. За тридцать сребреников отца продал. Я про бумаги твои поддельные знаю. Фаина сказала.
Гена покраснел и вжался в стул:
— Какая Фаина? Врунья эта? Правда, батя, она только позорит...
Дверь кабинета отворилась.
В комнату не вошли — туда вступили.
Анна Васильевна Снегина.
Она была одета в своё любимое темно-синее платье с белым воротничком — школьный стиль, строгий и безупречный. Волосы убраны в идеальный узел. Спина прямая, как струна. Она шла, опираясь на локоть молоденькой санитарки, но казалось, что это санитарка держится за неё.
Нина замерла с открытым ртом. Она ожидала увидеть раздавленную, заплаканную старушку в халате. Но перед ней была Анна Васильевна, заслуженный учитель русского языка и литературы, которая входила в класс к расшалившимся ученикам.
Григорий с трудом, опираясь на палку, встал. Это было проявлением высшего уважения.
Анна подошла к нему, едва заметно улыбнулась уголками губ и села на пустующий стул.
— Я опоздала? — её голос был тихим, но в абсолютной тишине кабинета прозвучал отчетливо. — Простите. Пришлось долго искать булавку для воротничка.
— Мама... — начала Нина, теряя уверенность. — Мы тут обсуждаем твою безопасность.
— Мою безопасность? — Анна Васильевна поправила очки и обвела всех взглядом. — Или безопасность моей квартиры на Кутузовском проспекте?
Лариса Борисовна нахмурилась:
— Анна Васильевна, не усложняйте. Ваша дочь...
— Моя дочь — прекрасный юрист, — перебила Анна. — Но гнусный человек. И это, наверное, моя вина. Я мало уделяла ей времени, не прививала нужные ценности. Всё работала, знаете ли... Но сейчас не об этом.
Она положила свою худую руку поверх руки Григория, лежащей на столе. Гена охнул. Нина дернулась.
— Мы, — Анна Васильевна сделала ударение на этом слове, — с Григорием Афанасьевичем не нуждаемся в ваших «мировых соглашениях». Мы не преступники. Мы свободные люди. И мы требуем...
— Требуйте чего хотите! — взвизгнула Нина, вскакивая. Маска хладнокровия треснула. — Мама, ты под гипнозом! Ты посмотри на него! Старый, нищий! Ему только твоя подпись нужна!
Григорий ударил кулаком по столу.
— Заткнись! — рыкнул он так, что люстра звякнула. — Рот закрой, дочка! Не сметь на мать голос повышать!
— Батя, ты че... — начал Гена, но Григорий ткнул в него палкой через стол.
— А ты вообще молчи. Документы липовые стряпать научился, а совесть потерял. Вы, — он обвел детей взглядом, — нас заживо похоронили. Решили: раз старые, так и не люди уже? Списанный материал?
В кабинете повисло тяжелое, грозовое напряжение. Это был бунт поколений. Вечная война «отцов и детей», где на этот раз «отцы» отказались уходить в тень без боя.
Продолжение
📚Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить выход новых глав книги. Ваша Алина Вайсберг 💖