Лариса Борисовна попыталась вернуть контроль над ситуацией:
— Господа-товарищи, давайте без эмоций. Крики ничего не решат. Нина Викторовна является законным представителем и плательщиком. Единственным, между прочим. У неё есть право решать...
— У неё нет права решать мою судьбу! — Григорий снова попытался встать, но Анна Васильевна мягко нажала ему на плечо, заставляя сесть.
— Сядь, Гриша. Тебе вредно волноваться, — сказала она.
Потом она сняла очки, положила их на стол рядом с папкой Нины. Её подслеповатые глаза смотрели прямо на дочь. Взгляд был размыт, но бил точно в цель.
— Помнишь, Ниночка, когда тебе было семь лет, ты разбила вазу? Ту самую, богемскую, папин подарок. Ты спрятала осколки под диван и свалила всё на кота. Я знала, что это ты. Но я не ругала тебя. Я ждала, когда ты признаешься сама. Ты призналась через три дня, потому что совесть замучила. Ты плакала у меня на коленях и говорила: «Мамочка, я больше никогда не буду врать».
Нина стояла, побледневшая, сжимая край стола.
— К чему ты это, мама? Не время для ностальгии.
— К тому, что сейчас ты врешь, доченька. Ты врешь себе, что заботишься обо мне. Ты врешь Ларисе Борисовне, пугая её моими вымышленными болезнями. Ты даже этому несчастному Гене врешь, используя его как пешку.
— Я... — Нина хотела возразить, но голос пропал.
Анна Васильевна встала. Маленькая, сухонькая, в старомодном платье.
— Вы все тут говорите о нас, как будто нас уже нет. «Деменция», «имущество», «риски». А мы живые! У нас внутри то же самое, что и у вас. Только времени осталось гораздо меньше…
Она обернулась к Гене. Тот втянул голову в плечи.
— Геночка, ваш отец вчера плакал. Не от боли в сердце, а от стыда за вас. Вы подделали бумаги, очернили меня, женщину, которую он ждал полвека. Ради чего? Ради тридцати тысяч? Вы настолько дешево оценили отца?
Гена покраснел как рак. Он открывал и закрывал рот, но слова не обретали форму. Ему вдруг стало физически душно в этой комнате.
— А ты, Нина, — продолжила Анна Васильевна, повернувшись к дочери. — Ты боишься, что я перепишу на него квартиру. Но ты забыла, чему я учила тебя всю жизнь. Любовь не покупают, Ниночка. И не продают. Гриша мне кольцо из фольги от шоколадки сделал. И оно мне дороже, чем все твои платные клиники.
В кабинете стояла звенящая тишина. Секретарша в углу перестала печатать. Лариса Борисовна забыла про свою строгую позу.
— Вы хотите нас разлучить? Пожалуйста. Увозите. Запирайте. Но знайте: каждый день, который мы проведем порознь, будет на вашей совести. И когда-нибудь, Ниночка, когда ты станешь такой же старой и никому не нужной, ты поймешь. Твои дети сдадут тебя в такой же элитный сарай и будут ждать наследства. Потому что ты их этому научила. Сегодня. Здесь.
Нина опустилась на стул, словно невидимый кукловод перерезал ниточки. Жесткая бизнес-леди исчезла. Осталась растерянная женщина, которой мать напомнила о чем-то давно забытом. О душе.
Анна Васильевна замолчала. У неё перехватило дыхание. Она выговорилась.
Все смотрели на Григория Афанасьевича.
Он медленно, с трудом, достал из кармана кителя документ. Настоящий. Паспорт. И еще какую-то бумагу.
— Гена, — сказал он тихо. — Ты боялся за квартиру? За мою двушку в Чертаново?
— Ну... пап, я просто...
— Молчи. Вот дарственная. Я её оформил еще месяц назад, хотел сюрприз сделать на день рождения. Но ты поторопился.
Он швырнул сложенный документ через стол. Бумага скользнула по полированной поверхности и остановилась прямиком у рук Гены.
— Забирай. Она твоя. Прямо сейчас. Живи, пей, проигрывай. Делай что хочешь. Мне от тебя ничего не надо. Пенсию я перевел на новую карту. На неё мы с Аней снимем комнату, если нас отсюда выгонят. Нам хватит. Мы в СССР жили, нам к роскоши не привыкать.
Гена смотрел на дарственную. Его мечта сбылась. Квартира его. Но почему-то вместо радости внутри была сосущая, тошнотворная пустота. Он поднял глаза на отца. Тот смотрел на него не со злостью, а с брезгливой жалостью.
— Забирай и уходи, — повторил Григорий. — У меня больше нет сына. У меня есть только Анна. Моя Нюрочка…
Гена схватил бумагу дрожащими руками. Он должен был радоваться. Но почему-то чувствовал себя побитой собакой. Он взглянул на Нину — та сидела, закрыв лицо руками.
— Я... батя... спасибо, конечно... — промямлил Гена. Он встал, пятясь к двери. Деньги и метры победили, но он, Гена, чувствовал себя проигравшим.
— Подождите, — вдруг сказала Лариса Борисовна. Голос у неё был усталый, человеческий. Маска «железной леди» сползла.
Она посмотрела на Нину.
— Нина Викторовна, вы действительно настаиваете на выселении и признании вашей матери недееспособной? После... всего этого?
Нина отняла руки от лица. Тушь у неё не потекла, но глаза были красными. Она посмотрела на мать, которая стояла рядом с Григорием — такая хрупкая и такая сильная. Они держались за руки, как подростки на выпускном, готовые шагнуть в большую жизнь.
Нина вспомнила своё бездушное жилище, созданное, однако, руками именитого дизайнера. Вспомнила своих партнеров, с которыми спала без любви. Свой страх одиночества, который она глушила работой, а дети все большое от нее отдалялись. Она поняла, что завидует. Она завидует этим двум старикам.
— Нет, — глухо сказала Нина. — Не настаиваю.
Она встала, собрала бумаги в сумку. Щелкнул замок.
— Оставьте их в покое, Лариса Борисовна. Пусть живут... вместе. Я оплачу двухместный люкс.
— Нина? — Анна Васильевна сделала шаг к дочери.
Нина выставила руку ладонью вперед.
— Не надо, мама. Не подходи. Мне нужно... мне нужно переварить это. Живите как хотите. Это ваша жизнь, ваше решение. Я не буду мешать.
Она резко развернулась и пошла к выходу, цокая каблуками. Спина её была прямой, но плечи подрагивали.
Гена, сжимая в руках дарственную, шмыгнул носом и выскочил за ней следом, радуясь, что разборки кончились и он остался при барышах.
Дверь закрылась. В кабинете остались трое. И эхо прошедшей бури.
Лариса Борисовна вздохнула, достала из ящика стола пачку сигарет (чего никогда не позволяла себе на работе) и посмотрела на стариков.
— Ну что, бунтари, — сказала она, и в её голосе промелькнула тень улыбки. — Идите. Выбирайте комнату. И скажите этой вашей... Фаине, чтобы возвращалась. У меня некому графики дежурств составлять.
Григорий Афанасьевич поправил китель, выпрямился, подставил Анне Васильевне локоть.
— Пойдем, Нюрочка. У нас много дел. Чай стынет.
И они вышли из кабинета, не как просители, а как победители, выигравшие самую важную битву в своей жизни — битву за время.
Продолжение
📚Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить выход новых глав книги. Ваша Алина Вайсберг 💖