Фаина Игоревна знала о пансионате всё. Она знала, кто заныкал коньяк в бачке унитаза, кто пишет мемуары для несуществующих внуков, и кто по ночам плачет в подушку. Она была не просто медсестрой — она была сейсмографом человеческих душ.
Её формально уволили вчера, но приказ, испугавшись бунта, пока положили «под сукно». Ей объявили строгий выговор и взяли «на карандаш», и по сути это означало, что она должна работать за троих и молчать.
Но молчать Фаина не умела.
Утром следующего дня, не дождавшись Григория у столовой, она почуяла неладное. Вчерашний «невыход на связь» Анне — это был сигнал бедствия.
В обеденный перерыв, вместо того чтобы пить чай, она взяла поднос с едой, тонометр (для прикрытия) и пошла в комнату 307.
Григорий лежал на кровати прямо в одежде. Шторы были задернуты. В комнате пахло затхлостью и старостью — тем самым запахом одиночества, который неделю назад Анна Васильевна и Григорий Афанасьевич почти изгнали отсюда своей возродившейся любовью.
На столе, в луче света, пробивавшемся сквозь щель в шторах, лежал злополучный файл.
— Вставайте, Григорий Афанасьевич, — громко сказала Фаина, ставя поднос с грохотом. — Война войной, а обед по расписанию. Вы что, помереть решили врагам назло?
— Оставь, Фая, — голос из-под пледа доносился глухой, как будто с той стороны небытия. — Нет никакой войны. Проиграли мы. Капитуляция.
Фаина подошла и сдернула плед. Решительно.
Григорий лежал, глядя в стену. Щетина за сутки отросла серой щеткой.
— Какая капитуляция? Анна Васильевна там с ума сходит, думает, с вами что-то случилось! Всю ночь в окно смотрела!
— Пусть смотрит. Высматривает своего Артема. 98-го года рождения.
Фаина нахмурилась. Она перевела взгляд на стол, увидела бумаги.
— Это что?
— Это правда, Фая. Документальная. Гена принес. Почитай. Там биография моей «святой». Пять мужей, кредиты и мальчики по вызову.
Григорий сел, свесив ноги. Лицо его исказила горькая гримаса.
— А я, старый осел, поверил... Стихи читал. А она просто искала спонсора, чтобы долги закрыть. Нина-то права была. Она не злая, она мать спасает от долговой ямы.
Фаина взяла бумаги. Нацепила очки на нос. Начала читать.
Минуту в комнате было слышно только шуршание бумаги и тяжелое дыхание Григория Афанасьевича.
Потом Фаина хмыкнула. Потом фыркнула. А потом неожиданно громко расхохоталась.
Григорий опешил.
— Ты чего? Смешно тебе? Человека уничтожили, растоптали, можно сказать, а ей смешно?
Фаина бросила бумаги на стол.
— Ой, не могу... «Мальчики по вызову»! Анна Васильевна! Милфа прям! Тигрица! — она вытирала выступившие слезы. — Григорий Афанасьевич, вы хоть раз видели её колготки?
— При чем тут...
— При том! Она колготки штопает! Лаком для ногтей стрелки заклеивает! У неё халат застиранный, ещё с советских времен, наверное. Она яблоко, что вы ей дали, три дня ела, по долечке, берегла. Это она-то привыкла жить на широкую ногу? Это она-то кредитная мошенница с чередой альфонсов?
Фаина резко перестала смеяться. Она наклонилась к Григорию, уперла руки в боки. Сейчас в ней не было ни капли той доброй «Фаечки». Сейчас перед ним стояла разъяренная русская женщина.
— Вы чем смотрите, товарищ полковник? Глазами или этими бумажками? Вы человека полгода здесь наблюдаете. Она же тише воды, ниже травы. Она лишнюю ложку сахара взять стесняется. Вы в её глаза заглядывали? Там что, похоть плещется? Там тоска вековая уже гнездо себе свила и корни пустила!!!
— Но документы... — промямлил Григорий, сбитый с толку её напором. — Печати же... Гена пробил через базу...
— Гена?! — Фаина всплеснула руками. — Ваш Гена за три рубля родную мать продаст, не то что чужую биографию подделает. Да и Нина ему под стать. Адвокатша! У неё таких бумажек — вагон и маленькая тележка. Она вам хоть справку от Папы Римского наклепает, лишь бы квартиру материну сберечь!
Фаина схватила лист с «банковской выпиской».
— Смотрите! «Ветров Артем». Да вы включите логику, стратег диванный! Откуда у учительницы литературы пенсия, чтобы миллионы переводить? А эти печати — да я вам сейчас в фотошопе нарисую, что я — королева Английская. Поверите?
Григорий Афанасьевич смотрел на лист. Потом перевел взгляд на Фаину. Потом снова на лист.
Пелена ревности, застилавшая глаза, начала спадать. Он вспомнил. Вспомнил дырочку на пальце её перчатки. Вспомнил, как она рассказывала про Иркутск — там не было пяти мужей, там была холодная квартира и апельсины на столе. Вспомнил её глаза в момент встречи. Врать так невозможно. Нельзя подделать дрожь рук и витающий в воздухе запах страха.
А вот документы... Документы в XXI веке подделать можно.
— Дурак, — выдохнул он. — Какой же я дурак... Пятьдесят лет назад сплетне поверил, что Нюрочка разлюбила и сбежала. А сейчас... бумажке поверил. Опять! Своими руками всё развалил!
Он схватился за голову.
— Что я наделал? Я ж вчера не пришел. Не дал сигнал. Она ж теперь думает...
— Что вы предатель. Снова.
Фаина совсем не щадила его чувств. Сейчас жалость была вредна.
— Она там одна. В изоляторе. Дочка её прессует, вы бросили. Знаете, что бывает, когда у человека надежду отбирают, причем во второй раз? Человек ломается, Григорий Афанасьевич. Насовсем ломается.
Григорий вскочил. Плед полетел на пол. Файл с «досье» полетел в мусорную корзину.
— Пусти! — он оттолкнул Фаину.
— Куда?
— К ней! Ломать эту чертову дверь. Я ей всё объясню. Я в ногах валяться буду.
— Стоять! — скомандовала Фаина. — Дверь там магнитная, охрана усилена после вашего вчерашнего цирка. Вас даже на этаж не пустят. Только хуже сделаете.
— И что мне делать?! Сидеть и ждать?!
— Писать, — сказала Фаина, вытаскивая из кармана халата блокнот и ручку. — Садитесь и пишите. Но не оправдания. Пишите правду. Всю. Про сына, про бумажки эти, про страх свой. Покажите ей, что вы не подлец, а просто идиот старый, которого запутали.
Григорий сел за стол. Рука не слушалась, буквы выходили кривыми, почерк скакал между строк, но он писал. Выплескивал на бумагу свою боль, свой стыд и свою любовь.
«Нюрочка, прости. Прости меня, родная. Меня снова обманули, сыграли на моей проклятой мнительности. Мне подсунули фальшивку, а я, слепец, поверил буквам, а не своему сердцу. Но Фая открыла мне глаза...»
Он писал десять минут. Потом вырвал листок, сложил в треугольник — как фронтовое письмо.
— Передай ей, Фаечка. Будь так добра.
— Передам. Но не сразу. Там сейчас смена плохая, Римма дежурит. Ночью только смогу, когда она уснет.
— Я буду ждать.
— Ждите. И молитесь, чтоб она этот треугольник не выбросила не читая.
Фаина спрятала письмо в лифчик (самый надежный сейф) и пошла к двери.
— Спасибо, Фаечка, — сказал ей вслед Григорий. — Ты... ты настоящий человек.
— Да идите вы, — беззлобно буркнула она, скрывая слезу. — Получила я приключений на свою пятую точку…
Она ушла.
А Григорий Афанасьевич подошел к окну, распахнул шторы и впустил серый свет дня. Он больше не боялся смотреть правде в глаза. Гена — предатель. Нина — враг. Но он знал главное: его Нюрочка — по-прежнему чистая душа. И он пойдет за неё до конца, даже если против них восстанет весь мир с его фальшивыми печатями.
Но он еще не знал, что письмо может опоздать. Что иногда человеческое сердце устает верить и закрывается на засов, который не открыть никакими бумажными треугольниками. Анна Васильевна уже приняла решение, и оно было страшным в своей тихой покорности судьбе.
Продолжение
📚Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить выход новых глав книги. Ваша Алина Вайсберг 💖