Дверь административного корпуса захлопнулась за спиной Гены, отрезая его от запаха дорогих освежителей и лекарств, который царил внутри. Снаружи воздух был влажным, холодным, пах мокрым асфальтом и прелой листвой. Осенняя морось прекратилась, но небо оставалось тяжелым, свинцовым.
Гена остановился на крыльце, судорожно ощупывая карман ветровки. Бумага была там. Плотная, сложенная вчетверо. Дарственная! Такая долгожданная. Документ, ради которого он последние пять лет унижался, клянчил, врал, а в финале даже предал.
Квартира в Чертаново. Двушка. Метро рядом, зеленый двор.
Его. Собственная. Теперь никто не скажет: «Не кури на кухне», никто не попрекнет куском хлеба.
Он дрожащими пальцами вытащил сигарету. Зажигалка чиркнула с третьего раза — руки не слушались.
— Ну всё, — выдохнул он вместе с едким дымом. — Всё, Гендос. Жизнь налаживается.
Он пытался улыбнуться, вызвать в себе то чувство ликования, которое репетировал сотни раз перед сном. Представлял, как войдет в квартиру хозяином, как выкинет старый батин диван, как позовет пацанов обмывать хату…
Но ликования не было.
Вместо него внутри, где-то в районе солнечного сплетения, ворочался липкий, тяжелый ком.
Перед глазами стояло лицо отца. Не злое, не расстроенное, а… брезгливое. Так смотрят на нашкодившего щенка, которого проще выгнать, чем воспитывать. «У меня больше нет сына».
Гена сплюнул на чистую плитку крыльца.
— Да и пошел ты, — злобно пробормотал он, пытаясь разжечь в себе привычную обиду. — Герой-любовник. Нашел себе кралю… Я тебя от аферистки спасал! Я о семье думал! А ты… Бумажку швырнул, как собаке кость.
Он достал телефон. Надо позвонить Димону, похвастаться. Димон поймет. Димон скажет: «Красава, дожал старика».
Гена набрал номер. Гудки шли долго.
— Да? — отозвался сонный голос приятеля.
— Димон! Это я! Всё, короче… порешали! — Гена старался говорить бодро, громко. — Хата моя! Батя дарственную отписал!
— Да ладно? — голос Димона оживился, но как-то фальшиво. — Чё, прям сам отдал? Или ты утюгом пытал?
— Сам! Типа, гордый очень. Говорит: подавись, сынок, и вали на все четыре стороны.
— Ну… поздравляю, чё, — Димон зевнул. — Проставляешься когда?
— Да хоть сегодня! Ща приеду, затаримся…
И тут Гена осекся. Он вспомнил, как отец смотрел на него. «Живи, пей, проигрывай».
Если он сейчас поедет пить с Димоном — значит, батя был прав? Значит, он действительно просто алкаш, который променял отца на квадратные метры и бутылку?
— Алё, Гендос, ты тут?
— Не, Димон, — глухо сказал Гена. — Сёдня не выйдет. Дела. С документами возиться надо, МФЦ, все дела… Давай потом.
Он сбросил вызов. Сигарета дотлела до фильтра, обжигая пальцы, но он не чувствовал боли. Он чувствовал, как этот дар, этот «царский подарок», оттягивает карман пудовой гирей. Отец откупился от него. Отец купил свою свободу ценой единственного, что у него было материального. И теперь Гена был богатым наследником с абсолютно пустой душой.
Он побрел к воротам, стараясь не оглядываться на окна второго этажа. Ему казалось, что отец смотрит ему в спину. Но отец не смотрел.
*****
В кабинете директора наступила тишина, которая бывает после грозы, когда воздух особенно прозрачен.
Григорий Афанасьевич и Анна Васильевна сидели на кушетке в холле, куда их вывела Лариса Борисовна, чтобы «проветрить помещение от негатива».
Григорий тяжело опирался на трость. Адреналин потихоньку отступал, и теперь каждая косточка в его теле напоминала, что ему семьдесят восемь, а не двадцать.
Анна держала его за руку. Её пальцы, холодные и сухие, поглаживали его широкую ладонь.
— Гриша… — тихо начала она. — Ты правда отдал ему квартиру?
— Правда, Нюрочка.
— Но как же… А если… А если нас отсюда выселят? У Нины настроение переменчивое. Сегодня она ушла, а завтра передумает платить. Куда мы пойдем? На улицу?
Григорий повернулся к ней. В его глазах, выцветших, окруженных сетью морщин, светилось спокойствие человека, который сбросил балласт.
— Не на улицу. Снимем домик в деревне. Или комнату. У меня пенсия хорошая, «боевые» платят. У тебя — учительская. За выслугу и северные, небось, тоже надбавка какая-никакая есть. Нам много надо, что ли? Чай, хлеб, лекарства… Главное, что теперь нас никто ничем не держит.
Он усмехнулся.
— Понимаешь, Нюрочка, Гена ведь думал, что держит меня за горло этой квартирой. Что я буду терпеть его пьянки, его хамство, лишь бы стены сохранить. А я сегодня понял: стены — это тлен. А вот то, что ты встала там, в кабинете… и то, что ты с осколком стояла… Это жизнь. Я свободу себе купил, Нюр. Дешево отделался, считай.
К ним подошла Фаина. Вид у неё был взъерошенный, халат перекошен, но глаза сияли.
— Ну вы даете, старики-разбойники! — она всплеснула руками. — Весь пансионат на ушах стоит. Говорят, Анна Васильевна дочь «умыла» так, что та чуть не плакала. Правда?
— Не надо сплетен, Фаечка, — строго сказала Анна Васильевна, поправляя прическу. — Это дело… семейное.
Фаина понизила голос.
— Лариса распорядилась. Готовит вам «Люкс». Тот, что в конце коридора, с балконом. Там раньше генерал жил, царствие ему небесное. Мебель хорошая, диван мягкий, две кровати можно сдвинуть… ну, или не сдвигать, как скажете. Нина Викторовна счет уже оплатила на полгода вперед. Позвонила из машины. Сказала: «Пусть ни в чем не нуждаются, счет мне на почту перешлите».
Григорий переглянулся с Анной.
— Оплатила? — переспросил он. — Значит, совесть проснулась?
— Или гордыня заела, — мудро заметила Анна. — Нина не умеет быть должной. Если я её пристыдила, она теперь будет деньгами «откупаться», чтобы чувствовать себя хорошей дочерью. Пусть. Если ей так легче.
Фаина кивнула:
— Ладно, философствовать потом будем. Григорий Афанасьевич, марш на кардиограмму! Вы бледный как смерть. А вы, Анна Васильевна, идете вещи разбирать. Ваши чемоданы из изолятора уже вернули. Помощь нужна?
— Я сама, Фаечка. Я сама. Спасибо, дорогая.
Григорий поднялся. Ноги дрожали.
— Нюрочка, — он задержал её руку. — Ты прости, что я так… с квартирой. Не посоветовался.
Анна Васильевна посмотрела на него снизу вверх.
— Ты поступил как мужчина, Гриша. Как отец. Ты дал сыну то, что он просил. Может быть, это его сгубит, а может — спасет. Теперь это его ответственность. А наша ответственность — доживать то, что нам отведено. Доживать в любви. И я рада, что нам больше нечего делить с этим миром. Мы теперь налегке.
Они разошлись по коридору: он — в медпункт, она — собирать оставшиеся вещи для переезда в их общий дом. Семья из двух человек, возникшая на руинах прошлого, начинала свой отсчет.
А где-то в электричке, стучащей колесами по стыкам, сидел взрослый мужик Гена, прижимал к груди папку с дарственной и почему-то чувствовал себя самым бездомным человеком на свете.
Продолжение
📚Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить выход новых глав книги. Ваша Алина Вайсберг 💖