Черный Range Rover съехал на обочину трассы «М-4 Дон» через пять километров после выезда из пансионата.
Машина остановилась резко, вздымая фонтан брызг из лужи.
Нина заглушила мотор. В салоне, пахнущем дорогой кожей и её парфюмом «Chanel», повисла вакуумная тишина. Только дворники продолжали мерно скрипеть по стеклу: вжик-вжик. Смывали дождь, который всё не прекращался.
Нина положила руки на руль и уткнулась в них лбом. Кожаный чехол руля был прохладным.
Она не плакала. Железные леди не плачут на обочине, это моветон. Но грудную клетку сдавило так, что вдохнуть получалось только наполовину.
— Дура, — сказала она громко в пустоту салона. — Идиотка.
Она вспомнила глаза матери. Не те, испуганные, из изолятора. А сегодняшние. В них не было обиды. В них была жалость. Жалость к ней, к Нине — успешной, богатой, влиятельной. Мать жалела её, как жалеют убогих.
«Твои дети сдадут тебя в такой же элитный сарай».
Эти слова жгли мозг каленым железом. У Нины было двое детей. Но похвастаться близкими отношениями с ними она не могла. Карьера, ипотека за пентхаус, неподходящие мужчины… А теперь она отчетливо увидела свою перспективу. Не будет у нее никогда настоящей дружной семьи. Такой, где все за одного. И в старости наверняка рядом будет только дорогая сиделка, которая будет воровать её украшения, пока она, Нина, будет лежать в памперсе и вспоминать сделки десятилетней давности.
Телефон на панели ожил. Звонил партнер по бизнесу.
«Ковалев. Сделка».
Нина смотрела на экран, где высвечивалась смешная рожица Ковалева, и чувствовала тошноту.
— Да пошло оно всё, — она сбросила вызов. Впервые за пятнадцать лет карьеры она сбросила клиента в разгар рабочего дня.
Она вспомнила, как Григорий Афанасьевич, этот «смешной дед», этот «аферист», швырнул Гене дарственную прямо в лицо. Как кусок грязи отряхнул.
«Мне от тебя ничего не надо».
А что надо было Нине?
Она всегда думала, что защищает мать. Что её контроль, оплата счетов, выбор врачей — это и есть любовь. Самая высшая форма любви — функциональная. Безопасная.
А мать хотела не безопасности. Мать хотела, чтобы ей делали кольца из фольги. Чтобы читали стихи при свете карманного фонарика в пыльной подсобке.
Оказывается, любовь — это не когда за тебя всё решили, застраховали все риски и везде подстелили соломки. Любовь — это когда два старых, больных человека держатся за руки против всего мира. И этот мир под их натиском отступает.
Нина поняла, что проиграла. Не в суде, не в споре. Она проиграла по жизни. У этих стариков в доме престарелых было то, чего не было в её пентхаусе с видом на Кремль. Настоящая, пульсирующая жизнь!
Она снова взяла телефон. Набрала Ларису Борисовну.
— Алло? — голос директрисы был настороженным.
— Это я, Резник, — голос Нины дрожал, и она ненавидела себя за это. — Лариса Борисовна, запишите распоряжение. С этого дня… переселите их в «Семейный Люкс». Я видела у вас в прайсе. Тот, что с балконом.
— Уже готовим, Нина Викторовна.
— И ещё. Пусть… пусть повар готовит им индивидуальное меню. Фрукты. Витамины. Счет выставляйте раз в месяц.
— Конечно. Вы… вы приедете их навестить? В выходные?
Нина помолчала, глядя на мокрую дорогу.
— Не знаю. Не уверена, что они хотят меня видеть. Скажите маме… передайте ей, что я позвоню. Когда смогу. Когда перестану врать себе.
Она отключилась, не дожидаясь ответа. Потом завела мотор, развернулась через две сплошные (плевать на камеры) и поехала в Москву. Ей нужно было выпить вина. Много вина. И подумать о том, как получилось, что в сорок (с небольшим гаком) лет она оказалась сиротой при живой матери.
*****
Переезд — дело хлопотное даже для молодых. А для постояльцев пансионата это целая эпопея, сравнимая с переселением народов.
К обеду страсти улеглись, и началась бытовая суета. Фаина, восстановленная в правах (хотя приказ так и не переписали, Лариса Борисовна просто сделала вид, что ничего не было), руководила процессом.
Комната 205, «Семейный Люкс», располагалась в самом конце тихого коридора. Это было просторное помещение с выходом на большой балкон, где стояли плетеные кресла. Здесь был свой санузел с удобной душевой, ковер на полу (настоящий, шерстяной) и, самое главное, не было ощущения больницы.
— Так, Григорий Афанасьевич, ваши книги — на эту полку, — командовала Фаина, расставляя тома. — Парадный китель я в чехол определю. Анна Васильевна, а вы куда цветы хотите?
— На подоконник, Фаечка. Им свет нужен.
Анна Васильевна, раскрасневшаяся, ожившая, разбирала свои нехитрые пожитки.
Она доставала вещи из чемодана и раскладывала их в общий шкаф. Вот её платья. А рядом — его рубашки. Вот её шкатулка с нитками. А рядом — его коробка с какими-то проводками, паяльником и деталями (Григорий умудрился протащить их в пансионат, утверждая, что починит всё радио в округе).
Это соседство вещей казалось ей невероятно интимным. Более интимным, чем может быть физическая близость. Две жизни, две истории, которые протекали параллельно пятьдесят лет, теперь сливались в один ручеек.
Григорий Афанасьевич сидел на краю кровати (их сдвинули вместе, накрыв общим покрывалом) и смотрел на свою Нюрочку.
— Устала? — спросил он.
— Приятная усталость, Гриша. Знаешь, я как будто домой вернулась. Из долгой командировки.
— Теперь это наш дом. Штаб-квартира.
В дверь постучали. На пороге стояли Соломон Маркович и Ираида Павловна. Делегаты от народа.
— Мы тут это… — прошамкал Соломон, протягивая бутылку «Рижского бальзама», невесть откуда взявшуюся в его запасах. — На новоселье. Ираида пирог с кухни стянула. Ну, договорилась, в смысле. Можно?
Григорий расцвел.
— Заходите! Какой разговор! Нюрочка, где у нас чашки?
Вечер опустился на пансионат, синий, уютный. Дождь кончился.
В комнате 205 горел торшер. Соломон Маркович играл на скрипке что-то нежно-грустное, Ираида кивала в такт, а Фаина разливала чай, в который щедро капнули бальзама.
Лариса Борисовна, проходя мимо по коридору во время вечернего обхода, остановилась у двери. Она слышала смех, звон чашек и звуки скрипки. Это было нарушение режима. Грубое нарушение. Посторонние в комнате, алкоголь (она уловила запах трав), шум после отбоя.
Её рука потянулась к ручке двери, чтобы войти и разогнать эту вакханалию.
Но она замерла.
Вспомнила Нину, рыдающую на парковке (охрана доложила). Вспомнила Григория Афанасьевича в потертой от времени военной форме. Вспомнила свою пустую квартиру, где её ждал только кот породы сфинкс и недосмотренный турецкий сериал.
Лариса Борисовна убрала руку.
— Черт с вами, — прошептала она едва слышно. — Живите.
Она пошла дальше, стуча каблуками тише обычного.
А в комнате, когда гости разошлись, Григорий и Анна остались одни.
Они вышли на балкон. Воздух был свежим, пахло мокрым садом.
Григорий обнял Анну за плечи. Она положила голову ему на грудь.
— Страшно, Гриша? — спросила она.
— Нет.
— А что будет завтра?
— Завтра будет завтрак. Овсянка, сэр. Потом прогулка. Потом я тебе почитаю. А потом мы позвоним Гене. И Нине.
— Ты позвонишь Гене? После всего?
— Позвоню. Дураку надо время, чтобы поумнеть. Но он мой сын. Я не брошу его, даже если он меня продал. Я буду ему звонить и нудеть, как старый дед. Воспитывать никогда не поздно, Нюрочка. Даже в сорок пять.
Анна улыбнулась.
— Ты прав. И я позвоню Нине. Расскажу ей, как мы устроились. Без упреков. Просто… расскажу, что мы есть.
Григорий поцеловал её в макушку.
— Вот видишь. У нас куча планов. На целую жизнь.
Они стояли на балконе, два силуэта на фоне ночного неба. Вокруг спал огромный дом престарелых, наполненный снами о прошлом, но в одной комнате, под номером 205, впервые за долгое время тихой поступью оживали мечты о будущем.
Любовь не победила смерть — это невозможно. Но она сделала ожидание неизбежного не страшным, а теплым, уютным и наполненным смыслом. И это была самая главная победа.
Продолжение
📚Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить выход новых глав книги. Ваша Алина Вайсберг 💖