— Огонька не найдется? — спросил меня человек, похожий на бродягу. Мы стояли у костра посреди заснеженной трассы, где застряли сотни машин.
Я тогда и подумать не мог, что передо мной стоит не обычный бездомный, а бывший владелец коттеджа и примерный семьянин...
Встреча на трассе
Снегопад в тот год выдался аномальным. Трассу М-4 "Дон" замело так, что даже фуры встали, сбившись в стада, как замерзшие мамонты.
Мой "паркетник" безнадежно увяз в сугробе где-то под Воронежем.
До курантов оставалось три часа, и надежда встретить новый 2024-й год дома, в кругу семьи, таяла быстрее, чем снежинки на капоте.
Я вышел проветриться. Вдоль вереницы машин бродили унылые водители. Чуть поодаль, у лесополосы, где проходила железнодорожная ветка, я заметил силуэт.
Мужчина в странном, явно не по размеру пальто и вязаной шапке, натянутой на самые брови, пытался разжечь маленький костер.
— Огонька не найдется? — спросил он, когда я подошел ближе.
Голос был хриплым, прокуренным, но удивительно спокойным. Не таким, как у местных бродяг, вечно просящих на "боярышник". Я протянул зажигалку.
Пламя осветило лицо — обветренное, с густой бородой, в которой путались ледяные крошки. Но глаза… Глаза были ясными, цепкими.
— Застряли? — кивнул он на трассу. — Бывает. Я вот тоже... в пути. Уже двенадцатый год в пути.
Мы разговорились. Знаете, так бывает только в поездах или вот в таких снежных ловушках — ты выливаешь душу незнакомцу, зная, что через час ваши вселенные разойдутся навсегда.
Его звали Виктор. И его история оказалась почище любого голливудского сценария.
Механизм любви
Виктору стукнуло тридцать, когда он понял: с жизнью что-то не так. Руки у него были золотые — любой механизм, от швейной машинки до двигателя трактора, начинал работать от одного его прикосновения.
А вот с людьми, особенно с женщинами, "механика" не складывалась. Он был молчун. Слова казались ему лишними деталями в отношениях. Зачем говорить, если можно сделать?
Елену он встретил в конце ноября. Она работала главным технологом на том же заводе. Строгая, подтянутая, всегда с идеально уложенным каре. Виктор подвозил её на служебной "Газели" до райцентра.
— Печка у вас барахлит, — заметила она тогда, кутаясь в пуховик.
— Починим, — буркнул Виктор.
На следующий день в машине была жара. Елена оценила.
Она не искала романтики. Ей, как опытному технологу, нужен был надежный, исправный агрегат для семейной жизни. Виктор подходил по всем ГОСТам: не пьет, рукастый, покладистый.
Их роман был похож на утверждение сметы. Четко, по плану, без лишних эмоций.
— Заходи сегодня, мама пирог испекла, — сказала она через месяц.
Мама, Тамара Павловна, в прошлом завуч школы, встретила Виктора как инспектор РОНО. Осмотрела, задала пару вопросов по существу (зарплата, жилплощадь, наличие судимостей у родственников) и вынесла вердикт, пока дочь разливала чай:
— Годится. Пускай переезжает. Мужская рука дому нужна. Забор покосился.
Дом образцового содержания
Виктор переехал из своей холостяцкой "однушки" в добротный кирпичный коттедж, который построил покойный отец Елены. Дом был добротный. В нем царил культ Порядка и Чистоты.
Виктор вписался в эту систему идеально. Он был тем самым винтиком, которого не хватало машине из двух властных женщин.
Тамара Павловна и Елена не были злыми. Нет, они просто знали, "как надо".
— Витя, обувь ставим носками к выходу.
— Витя, в гараже бардак, разложи инструменты по порядку.
— Витя, зарплату на стол. Мы сами распределим, ты же все равно потратишь на ерунду.
Он не спорил. А зачем? В доме было тепло, сытно, чисто. Его кормили отменными борщами, рубашки всегда были чистые и наглажены. Он чувствовал себя… полезным. Как хороший перфоратор, который после работы протирают тряпочкой и кладут обратно в кейс.
Детей у них не получалось. Год, два, пять. Врачи разводили руками — здоровы оба.
— Это все нервы, — вздыхала Тамара Павловна, глядя на зятя так, будто это он был бракованной деталью. — Мало стараешься, Витя.
Елена молчала, поджимая губы. А Виктор все чаще задерживался в гараже.
100 грамм свободы
В их доме действовал "сухой закон". Тамара Павловна презирала алкоголь.
— У меня отец спился, — чеканила она. — В моем доме духа сивухи не будет.
По праздникам, на Новый год или день рождения, Виктору наливали хрустальную рюмку коньяка. Ровно 30 грамм. Ни капли больше. "Чтобы сосуды расширить".
Виктор нашел выход через три года брака. Он оборудовал в дальнем углу сада, за баней, мастерскую. Там, в старом верстаке, за банками с гвоздями, хранилась "заначка" — бутылка водки и граненый стакан.
Ритуал был отработан до автоматизма. Приходя с работы, он говорил: "Пойду дров наколю для бани".
Шел в мастерскую, наливал ровно сто грамм, выпивал залпом, зажевывал лавровым листом или гвоздикой (чтобы запах отбить) и возвращался в дом добрым, покладистым мужем.
— Какой ты у нас работящий, Витенька, — умилялась теща. — Даже глаза блестят от усердия.
Он кивал и садился ужинать. Внутри разливалось приятное тепло — его маленькая, личная тайна. Его крошечный островок свободы.
Роковой фейерверк
Это случилось 31 декабря 2013 года. Дому исполнялось 20 лет, а их браку — 12. Юбилейный Новый год. Подготовка шла полным ходом.
Елена и Тамара Павловна носились по кухне, нарезая тазы салатов. В доме пахло хвоей, дорогими духами и.. напряжением.
— Витя! — командный голос тещи перекрывал звук телевизора. — Гости придут через час. Иди проверь баню, и мусор вынеси. Весь год копили хлам, в новый год надо входить чистыми!
Виктор надел пуховик, взял мешки с мусором и вышел во двор. Мороз щипал за щеки. Где-то вдалеке уже бахали первые салюты. Небо было черным, глубоким, усыпанным звездами, словно рассыпанный бисер.
Он дошел до мусорных баков, которые стояли у самого края участка. За забором начиналась насыпь железной дороги. В тот вечер поезда ходили редко.
Но именно в ту минуту, когда он вытряхивал мусор, вдалеке послышался гул. Тяжелый, ритмичный стук колес. Товарняк.
Виктор постоял, глядя на приближающийся луч прожектора. Потом по привычке зашел в свою мастерскую. Достал заветную бутылку. В ней оставалось чуть больше половины.
Он не стал искать стакан. Приложился к горлышку. Водка обожгла горло, но тепла не дала. Наоборот, внутри вдруг стало холодно и пусто.
Он посмотрел на окна дома. Там горел яркий свет, мелькали силуэты жены и тещи. Они накрывали на стол.
Там было и его место — стул с высокой спинкой, тарелка с холодцом, салфетка в кольце. Там было его прошлое. И его будущее. Еще 10, 20, 30 лет. Салаты, указы, 30 грамм по праздникам, глаженые рубашки, роль безмолвного инструмента.
Поезд грохотал уже совсем рядом. Локомотив пронесся, обдав облаком снежной пыли и запахом мазута. Вагоны мелькали: цистерны, платформы, снова цистерны… Поезд замедлял ход перед семафором, колеса скрежетали.
Прыжок в никуда
В голове у Виктора не было мыслей. Не было плана. Не было даже злости. Было только внезапное, ослепительное осознание: "Я больше не могу".
Это было не решение мозга, это был бунт тела. Ноги сами понесли его к забору. Он перемахнул через штакетник с легкостью, которой не замечал за собой со школьных уроков физкультуры.
Снег на насыпи был глубоким, он провалился по пояс, но выбрался, хватаясь за мерзлые кусты. Поезд полз со скоростью бегущего человека. Последние вагоны. Открытая площадка какой-то теплушки.
Виктор рванул. Рука в варежке скользнула по поручню, но вторая, голая (он снял варежку, чтобы выпить), вцепилась в ледяной металл намертво. Рывок. Боль в плече. Он подтянулся и ввалился на площадку.
Сердце колотилось где-то в горле. Он лежал на железном полу, глядя в небо. Поезд набирал ход.
Он приподнялся и посмотрел назад. Дом удалялся. Он видел, как открылась дверь на веранду. На крыльцо вышла Елена в нарядном платье, накинув шаль. Она, кажется, звала его. Кричала:
— Витя!
Её голос утонул в гудке локомотива.
Эпилог у костра
— И что, так и уехали? В чем были? — спросил я, потрясенный.
Костер догорал, но Виктор, казалось, не чувствовал холода.
— В чем был. Без документов, без денег. Только полбутылки водки в кармане, — он усмехнулся. — Первое время трудно было. Бомжевал, скрывался. Думал, в розыск подали.
А потом прибился к монастырю на Урале, плотником работал. Потом на стройке в Сибири. Паспорт новый справил, сказал — сгорел при пожаре.
— Не жалеете?
Виктор помолчал. Достал из кармана старую, потертую фотографию. На ней была Елена — молодая, смеющаяся, редкий кадр.
— Знаешь, я ведь возвращался. Года три назад. Проездом был. Вышел на станции, дошел до дома. Забор новый, высокий. Окна пластиковые.
Во дворе машина стоит, хорошая иномарка. И мужик какой-то ходит, с животиком, важный такой. И Елена рядом. Что-то ему говорит, пальцем указывает, где поправить. А он кивает.
— И вы не подошли?
— А зачем? — Виктор бросил веточку в огонь. — Я умер для них. У меня своя жизнь. Я теперь сам по себе. Никому ничего не должен. Хочу — еду в Воркуту, хочу — в Крым. Я мир посмотрел. Я людей увидел. Я… живой.
Вдали, со стороны пробки, послышались радостные крики. Кто-то запустил фейерверк. Небо расцвело зелеными и красными огнями.
— С Новым годом, мужик, — сказал Виктор, поднимаясь. — Пора мне. Товарняк сейчас пойдет, на Ростов. Слышишь, гудит?
Он закинул тощий рюкзак на плечо и зашагал к путям, легко ступая по сугробам. Через минуту его фигура растворилась в метели, словно его и не было.
Я вернулся в машину. Жена спала, дети смотрели мультики на планшете. В салоне пахло мандаринами и уютом.
— Ты где был? — сонно спросила жена. — Скоро куранты.
— Курил, — ответил я, сжимая руль.
Я смотрел на снежную пелену и думал о том, как тонка грань между "счастливой стабильной жизнью" и ледяной подножкой уходящего поезда.
И о том, что у каждого из нас, наверное, есть свой "товарняк", на который мы так и не решились запрыгнуть.
С Новым годом. Берегите своих близких. И иногда… просто давайте им дышать.
Двенадцать лет она создавала ему уют, а он выбрал ледяной вагон. Признайтесь честно: а вы уверены, что ваш муж счастлив в вашей заботе, или он тоже просто терпит?
👇 Напишите, что думаете. Это предательство или спасение?
- Рекомендую прочитать: