Саквояж Воспоминаний | Рассказы

Марина тащилась с работы и думала о том, что надо-бы купить хлеба. Ноябрь в этом городе - не месяц, а приговор. Семь минут пешком от метро до дома, и уши уже как два пельменя из морозилки. Руки Марина держала в карманах пальто. Привычка ещё с той зимы, когда потеряла перчатки в маршрутке и три месяца собиралась купить новые. На перекрёстке у рынка "Южный" стоял лоток. Марина проходила мимо него каждый день. Ну, или почти каждый. Иногда срезала через дворы, когда совсем не хотелось людей. Сегодня поленилась...

– Мама, давай договоримся: не звони мне. Я буду сама звонить тебе. Каждое воскресенье, хорошо? Десять секунд тишины. Я знала, что будет дальше, – репетировала этот разговор три года, знала каждую её реплику наперёд. Но когда она наконец произнесла "значит, я тебе мешаю жить" – голос у неё был такой, что у меня всё равно дрогнуло где-то под рёбрами. Не вопрос. Утверждение. Приговор, который она выносила мне. Я держала телефон двумя руками. Привычка с детства – будто он может выскочить, будто надо держать крепко, не упустить, не пропустить, успеть ответить...

Я стоял у двери и не решался нажать звонок. Просто стоял. Минуту, наверное. Слышал, как за дверью работает телевизор. Голос диктора, потом музыка, потом снова голос. Отец смотрел новости в три часа дня – он всегда смотрел новости в три, это было его расписание ещё с тех времён, когда мама была жива. Пятница, суббота, воскресенье – не важно. Три часа – новости. Потом – чай. Я нажал на кнопку звонка. Ждал долго. Шаги за дверью были медленные – не такие, как раньше. Шаркающие немного. Я не помнил, когда отец начал так ходить...

– Мам, а мы бедные? Я стояла у раковины и мыла тарелку, которая уже давно была чистой. Даня стоял в дверях кухни в носках и пижаме. Девять лет, вихор на затылке, глаза серьёзные - совсем не детские. – Почему ты спрашиваешь? - сказала я. – Потому что папа говорит, что на хоккей у нас нет денег. Я посмотрела на сына. Он не ныл, не капризничал - просто стоял и ждал ответа. Именно это было хуже всего. – Иди спать, - сказала я. - Мы не бедные. Он ушёл. Я поставила тарелку и долго смотрела в окно, за которым была тёмная улица и фонарь, мигающий третий месяц подряд...

"- Только Оле пока не говорите" – Галина Петровна, вы же умная женщина. Вы же понимаете - всё не так просто, как это кажется. Ну зачем Оле лишние переживания? Я стояла у окна и смотрела во двор. Внизу какой-то мужчина вёл на поводке маленькую собачку. Собака тянула вправо, мужчина тянул влево. Никто не уступал. – Андрей, – сказала я. – Я вас услышала. – Ну вот и хорошо. Вы же с Олей подруги, вы её знаете. Она впечатлительная. Зачем ей сейчас... Пусть всё само устаканится. Может, ничего серьёзного и не выйдет...

– С родным внуком мне было тяжело. А сейчас деньги нужны… Вот и всё объяснение. Десять лет прошло. И вот она, вся правда – в одном предложении, брошенном между прочим, пока мама смотрела, как я надеваю пальто. Я не ответила ничего. Взяла пакет, и вышла. И только в лифте поняла, что именно она сказала. *** Десять лет назад я потеряла работу, о которой мечтала семь лет. Не уволили, нет. Я сама написала заявление. Потому что Косте исполнилось два года, декрет закончился, а пристроить его было некуда...

– Рит, давай Пашку к маме отвезём. Она соскучилась. Митя сказал это в пятницу вечером, не отрываясь от телефона. Я в этот момент мыла посуду. Поставила тарелку на сушилку. И про себя подумала: Соскучилась. Интересно, по какому именно Паше соскучилась Нина Васильевна. По тому, который задаёт много вопросов - она считает, что "слишком много"? По тому, который плохо ест котлеты - "всегда так было с вашей стороны"? Или по тому, который в прошлый раз просидел рядом с ней полчаса, пока она смотрела фотографии в телефоне и рассказывала соседке про другого внука? Паше пять лет...

– Ты зачем на детей кричишь, – сказала мама, появившись в дверях кухни. – Я на вас никогда не кричала. Женька только что опрокинул стакан с компотом на тетрадь Лёши. Лёша орал. Женька орал в ответ. Я сорвалась – одно слово, резкое, громкое. И они оба замолчали. И тут вошла мама. Я вытерла столешницу. Не ответила ничего. Мама постояла немного, поняла, что реакции не будет, и ушла в комнату. Три недели она уже у нас. Три недели – и вот. Я не стала спорить тогда. Сказала только: "Это ты так думаешь" – и занялась тетрадью Лёши...

– Алис, мама позвонила. Шкаф надо переставить, он ей проход загораживает... Я стояла у окна и смотрела на пакет в углу. Там лежали шторы. Карниз. Крепления. Всё готово, осталось только повесить, но это длилось уже семь дней. – Сережа. У меня срок уже тридцать четыре недели. – Я знаю, - он уже тянулся за ключами. - Завтра повешу точно. Обещаю. Это было в пятницу вечером. Седьмое обещание за неделю. Я не сразу стала такой. Первый год мы с Ниной почти не виделись - она жила в другом конце города, Сережа ездил к ней раз в две недели, привозил ей продукты, помогал с чем-нибудь по дому...

– Слушай, а ты вообще что-то тратишь на Полину? – спросила я. Настя подняла глаза от телефона. Палец с дорогим маникюром завис над экраном. – В смысле? – В смысле из своих денег. Лично ты. Она помолчала секунду. Потом пожала плечами: – А зачем? Игорь же мне всё возмещает. Я тогда ничего не ответила. Просто взяла свою кружку и пошла мыть её на кухню. Нужно было себя чем-то заняять, иначе я бы наговорила лишнего. Мы сидели у меня, пили чай, и Настя только что, между делом, объяснила мне, как устроена её жизнь последние четыре года...

Бабушка сказала это спокойно. Почти ласково. Как будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. Я стоял в прихожей их квартиры. За спиной – дверь, впереди – бабушка с листком бумаги в руке. Дед сидел в кресле у телевизора и молчал. Телевизор был выключен. – Какие деньги? – спросил я. – За коммунальные платежи. Мы платили девять лет. Посчитай сам. И она протянула мне листок. Я взял его машинально, ещё не понимая. Там были столбики: 2017, 2018, 2019... до 2026-го. Напротив каждого года – сумма. Внизу, подчёркнутое двумя чертами: 134 000 рублей...

- Игорёк, не лезь. Ты в детях ещё ничего не понимаешь. Это было сказано тридцатидвухлетнему мужчине. Инженеру. Обладателю водительских прав, ипотеки и собственного ребёнка. Игорёк - он же Игорь Дмитриевич Савельев - опустил полотенце и шагнул назад от ванночки с Максимом. Максим - четыре месяца, шесть с половиной килограммов, пустышка с жирафом - проводил отца взглядом и чихнул. Надежда Петровна уже склонялась над ванночкой с видом опытного сапёра. Полотенце из шкафа она достала сама, заранее, ещё до того как Игорь вошёл в ванную...