- Рукав выше. Еще. Липучка манжеты затрещала резко, неприятно. Мужчина напротив даже не моргнул. Он смотрел не на прибор, а мне в лицо.
Следователь Федор Волков. Сорок пять лет, шея крепкая. В глазах усталость и что-то еще, от чего мне захотелось открыть окно.
Но открывать нельзя. В кабинете должно быть тихо.
- Жалобы? - спросила я, глядя на стрелку манометра.
- Давит, Марина Сергеевна. Вот тут, за грудиной. Камень будто. И сон пропал.
Я накачала грушу. Стрелка поползла вверх. 140. 160.
- Работа у вас нервная, - произнесла я дежурную фразу. - Гипертония любит оперов.
- Да какая там работа, - усмехнулся он. - Висяк один покоя не дает. Женщину убили. Две недели назад.
Я чуть приоткрыла клапан. Воздух зашипел. Стрелка дернулась.
- Слышала. Город маленький.
- Красиво убили. Один выстрел. Прямо в сердце. Ни гильзы, ни отпечатков. Дверь не взломана - сама открыла. Значит, знала гостя.
- 150 на 90, - я сорвала липучку. - Вам бы таблетки попить, Федор Иванович. И к психотерапевту. Нельзя все через себя пропускать.
- А вы пропускаете?
Я села за стол, открыла карту. Ручка в пальцах лежала удобно, привычно.
- Я врач. Если буду умирать с каждым пациентом, меня на неделю не хватит.
- Это верно. У вас выдержка железная. Я справки навел. Заведующая отделением, спасенных жизней - сотни. Мужа полгода назад похоронили, а через три дня уже на смене. Стальная женщина.
Я перестала писать. Подняла глаза.
- К чему вы клоните?
- Алиби у вас, Марина Сергеевна, интересное. По бумагам вы были в ординаторской. Отчет заполняли. Компьютерный лог подтверждает: вход в систему в 20:00, выход в 23:00.
Он сделал паузу.
- Только вот камеры в коридоре в тот вечер на профилактике были. Совпадение?
- Техника ломается.
- Ломается, - кивнул он. - Как и люди. Сережа ваш, говорят, не просто умер. Помогли ему. Нервы истрепали.
У меня внутри похолодело. Не от страха. От злости.
- Мой муж скончался от обширного инфаркта. Это медицинский факт.
- Факт, - согласился Волков. - Только приступ случился не дома. А в квартире гражданки Ларисы Викторовны Барановой. Той самой, которую две недели назад застрелили.
Он подался вперед.
- И она, вместо того чтобы скорую вызвать, выставила его на лестничную клетку. Чтобы муж ее не узнал и проблем не было. Он там час умирал, лежа на бетоне.
Я сжала ручку так, что побелели костяшки.
- Я знаю, как это было. Я читала протокол вскрытия.
- Знаете. И, наверное, сильно ее ненавидели?
- Я выписала рецепт, - я протянула листок. - Таблетки. Одну под язык, когда прижмет. И уходите. У меня пациенты.
Волков взял бумагу. Медленно сложил в карман.
- Я не просто так пришел. У нас улика появилась косвенная. Свидетель видел машину, похожую на вашу, в том дворе. Но номера грязные. Доказательств для суда маловато. Но для разговора по душам - в самый раз.
- У меня нет души, следователь. Я кардиолог. Я работаю с насосом, который качает кровь.
- Ну-ну.
Он встал, тяжело опираясь на край стола.
- Я еще зайду.
Когда дверь за ним закрылась, я подошла к раковине. Включила холодную воду. Подставила руки.
Он знает. Но доказать не может.
Алиби было идеальным. Интерн Леночка, девочка безотказная, которую я вытащила с пересдачи и спасла от отчисления, просто сидела за моим компьютером. Вбивала данные под моим паролем, пока я якобы "спала" в комнате отдыха.
А я была там.
Я вспомнила тот вечер.
Дождь лил стеной. Это было на руку - меньше прохожих. Пистолет лежал в сумочке, тяжелый, холодный. Старый ТТ, дедов трофей. Сережа прятал его в гараже в промасленной тряпке.
Он любил играть в войнушку, но так ни разу и не выстрелил.
А я выстрелила.
Я ехала к ней не убивать. Сначала хотела просто посмотреть в глаза. Спросить: "Как ты спишь?"
Сережа был слабым. Я знала про измены. Прощала. Лечила его, вытаскивала из запоев, следила за диетой. Он был моим большим ребенком.
А она... Она поиграла и выбросила.
Когда мне позвонили из полиции и сказали, что нашли тело на лестнице в подъезде чужого дома, я сначала не поняла.
Потом выяснилось: ему стало плохо у нее в постели. Он задыхался, просил помощи. Она испугалась скандала. Одела его кое-как и вытолкала за дверь.
"Иди домой, там жена, она врач, она вылечит".
Он не дошел. Упал пролетом ниже.
Я парковалась в соседнем дворе. Надела капюшон. Поднялась пешком на третий этаж.
Звонок работал.
Лариса открыла быстро. Ждала кого-то другого? Или доставку?
Она была красивой. Даже в халате, без макияжа. Моложе меня лет на десять.
- Вам чего? - спросила она грубо.
- Я Марина. Жена Сергея.
Ее лицо изменилось. Не испуг - брезгливость.
- А, вдова. Ну проходите, раз пришли. Только ненадолго, у меня дела.
Мы прошли в кухню. Там пахло дорогими духами и чем-то еще, сладковатым, больничным. Я не придала значения.
- Зачем вы это сделали? - спросила я. - Почему не вызвали скорую? Бригада бы успела.
Лариса достала из шкафчика бокал, плеснула вина. Руки дрожали, но она старалась это скрыть.
- Слушайте, Марина... Сергеевна, кажется? Ваш Сережа был тряпкой. Ныл постоянно. "У меня сердце, у меня давление". Надоел. А в тот вечер вообще раскис. Мне трупы в квартире не нужны.
- Он был живой. Его можно было спасти.
- Да какая разница? - она резко повернулась. В глазах блестел странный, лихорадочный огонь. - Он был отработанный материал. Как и вы. Скучные, правильные. Слизняки.
Она сделала глоток, вино потекло по подбородку.
- Знаете, почему он ко мне бегал? Потому что со мной он чувствовал себя мужиком, а не пациентом. А когда сломался - я его выкинула. Так поступают с вещами, которые сломались.
В этот момент во мне что-то щелкнуло. Как выключатель.
Не было ни ярости, ни аффекта. Была абсолютная ясность. Эта женщина - ошибка. Гниль. Опухоль.
Хирург не злится на опухоль, он ее вырезает.
Я достала пистолет. Движение было спокойным, как будто я доставала фонендоскоп.
Лариса увидела ствол.
Я ждала, что она закричит. Упадет на колени. Будет молить.
Но она... улыбнулась.
Это была страшная улыбка. Оскал.
- Ну давай, - прошептала она. - Стреляй, праведница. Или кишка тонка? Только давление померить можешь?
- Ты убила его.
- Я просто не стала мешать ему сдохнуть. Давай!
Она шагнула ко мне. Грудью на ствол.
Я нажала на спуск.
Грохот ударил по ушам, заглушая шум дождя за окном. Ларису отбросило назад. Она ударилась о холодильник и сползла на пол.
На белом халате расплывалось красное пятно. Прямо там, где сердце.
В ее глазах застыло странное выражение. Не страх. Облегчение? Или торжество?
Я не стала проверять пульс. Я знала, куда попала.
Вышла, закрыла дверь, спустилась по лестнице. Пистолет выбросила в реку с моста по дороге обратно.
В 22:50 я уже сидела в ординаторской и пила чай. Справедливость была восстановлена.
Прошло два дня после визита следователя. Я работала как автомат. Обходы, назначения, выписки.
Вечером, когда клиника опустела, ко мне снова постучали.
Волков.
Он выглядел еще хуже, чем в прошлый раз. Серый, мешки под глазами.
- Я же просила записаться на прием, - сказала я, не отрываясь от монитора.
- А я не на прием. Дело закрывают, Марина Сергеевна.
Я замерла. Сердце пропустило удар.
- Нашли убийцу?
- Нет. Висяк спишут в архив. Или на какого-нибудь гастролера повесят. Доказательств на вас нет. Пистолет не нашли. Свидетели путаются. Вы чисты.
Он прошел в кабинет, сел на стул для пациентов. Положил на стол папку.
- Поздравляю. Идеальное преступление.
- Я не понимаю, о чем вы.
- Бросьте. Мы одни. Диктофона нет. Я просто хочу, чтобы вы кое-что увидели. Прежде чем я уйду.
- Что это?
- Это медкарта убитой. Ларисы Барановой. Мы изъяли ее из частной клиники в другом городе. Она там наблюдалась анонимно.
Я недоуменно посмотрела на него, потом взяла папку. Открыла.
Первые страницы - анализы. Кровь, биохимия. Показатели чудовищные.
Дальше - заключение МРТ.
Я врач. Мне не нужно читать расшифровку для обывателей. Я вижу коды.
C25. Cauda pancreatis. Рак хвоста поджелудочной железы.
Метастазы в печень, брюшину, легкие.
Дата диагноза - три месяца назад.
Последняя запись - за два дня до убийства.
"Болевой синдром не купируется наркотическими анальгетиками. От госпитализации в хоспис отказалась. Прогноз: 2–3 недели".
Бумага задрожала в моих руках.
- Она умирала, - тихо сказал Волков. - Заживо гнила. Боли при таком раке - это ад. Люди на стены лезут. Она сидела на морфине, но он уже не помогал.
Я вспомнила сладковатый запах на кухне. Это не духи. Это запах распада. И лекарств.
Я вспомнила дрожащие руки с бокалом.
Вспомнила ее слова: "Давай, стреляй".
- Эвтаназия у нас запрещена, - продолжал следователь, глядя в стену. - А самоубийство... Видимо, духу не хватило. Или греха боялась. А может, хотела уйти красиво. Громко.
Он повернулся ко мне.
- Она вас ждала, Марина Сергеевна. Она знала, что вы придете. Она вашего мужа вышвырнула не просто так. Она знала, что он умрет. И знала, что вы узнаете детали.
- Зачем?
- Она вас провоцировала.
- Этого не может быть... - прошептала я. Голос сел.
- Может. Я поговорил с ее соседкой. Лариса сказала ей за день до смерти: "Скоро все кончится. Придет одна святоша и избавит меня от мучений. Еще и виноватой себя чувствовать будет".
Меня накрыло.
Стены кабинета вдруг стали тесными, давящими.
Я думала, я - судья. Я думала, я - карающий меч. Я мстила за мужа, за свою разбитую жизнь.
А я оказалась просто шприцем.
Бесплатным, удобным инструментом для эвтаназии.
Она использовала меня. Использовала мою боль, мою ревность, мою гордость.
Она не боялась меня. Она хотела, чтобы я нажала на курок. Тот "животный ужас", который я хотела увидеть... Там не было ужаса. Там была мольба о пуле.
А ее улыбка... Она смеялась надо мной. До самого конца.
- Выходит, вы ее не убили, - безжалостно подытожил Волков. - Вы ее спасли. Оказали, так сказать, последнюю медицинскую услугу. Вылечили от боли.
Он встал, забрал папку.
- Живите теперь с этим, доктор. Это потяжелее тюрьмы будет. Алиби от закона у вас есть. А вот алиби для совести... тут уж сами.
Он ушел.
Я осталась одна.
За окном снова пошел дождь. Он барабанил по стеклу так же, как в тот вечер.
Я посмотрела на свои руки. Руки врача. Руки убийцы. Руки дуры.
Впервые за много лет мне захотелось помолиться. Но я поняла, что не могу. Бог не слышит тех, кто выполняет работу дьявола, думая, что творит справедливость.
Я сняла халат. Повесила его на вешалку.
В кабинете было тихо. Только тикали часы. Отсчитывали время моей свободы. Свободы, которая теперь была страшнее любого приговора.
Сережа умер от сердца. Лариса умерла от пули.
А я умерла прямо сейчас. Хотя пульс был ровным - семьдесят ударов в минуту.
А как считаете вы: Марина - преступница, которая заслуживает тюрьмы, или орудие судьбы, избавившее человека от мук? Смогли бы вы жить с таким грузом? Пишите в комментариях.👇👇👇