— Лида! Хватит с ним цацкаться, пусть хоть раз в жизни поймёт, что такое отвечать за свои поступки! - так сказал брат Саша своей родной сестре.
Я сидела в той же кухне, делая вид, что пью чай и ни при чём. Лида стояла у окна, как загнанный зверь. Руки дрожат, лицо серое.
— Саша, — почти прошептала она, — это мой сын. Твой племянник. Его посадить могут! Тебе вообще за него не страшно?
В углу на табуретке сидела тётя Галя, их мать. Маленькая, ссутулившаяся, лет на десять постаревшая за последние недели.
— Сашенька, — попыталась она вступиться, — может, ты с этим… ну, со следователем поговоришь? Ты же у нас единственный в семье, кто слова связать может в красивые предложения. Объясни, что он не такой, что испугался, что его использовали… Может, люди пожалеют, заберут свои заявления…
— Ага, — хмыкнул Саша. — Я сейчас пойду к старикам, у которых он пенсию вычистил, и скажу: «Не губите парня, он хороший». Ты серьёзно?
Вот тут я и поняла, чем именно «отличился» Лидин шестнадцатилетний сын Дима. До этого всё звучало в стиле «какая‑то неприятность, связанная с деньгами». Но все оказалось куда серьезнее...
* * * * *
То, что с Димой что‑то не так, было видно давно.
В лет четырнадцать он начал таскать из дома всё, что плохо лежит: мелочь из кошелька, шоколадки, Лидин крем и тушь, зарядки, наушники. Лида сначала списывала всё на рассеянность.
— Да куда-то сама запихала, теперь найти не могу, — говорила она.
Потом начала замечать, что деньги исчезают чаще, чем она тратит. Зато у сына — то новая кепка, то модная футболка.
— Откуда? — спросила как‑то.
— Подрабатываю, — лениво бросил Дима. — В интернете. Мемы там, логотипы. Ты всё равно не поймёшь.
Лида тогда вздохнула с облегчением: ну, подрабатывает, слава богу, а не просто деньги клянчит. Работает она сама медсестрой сменами, одна тянет ипотеку и подростка, всё время усталая. Ей очень хотелось верить, что сын «нормальный» и что мать она - "неплохая".
Дальше — торговый центр. Компании подростков стало скучно, они пошли по магазинам «примерять шмотки», и в них же уйти домой. Охрана всех скрутила тогда, вызвали полицию.
У кого‑то из ребят отец оказался «своим человеком» в отделении, всё оформили как "недоразумение", никого не ставили на учёт. Но в школе все знали, кто там был.
Классная позвонила Лиде:
— Лидия Владимировна, вы в курсе, что вашего сына задерживали?
Дома Лида наорала на Диму так, что слышал весь подъезд.
— Да я ничего не брал! — оправдывался он. — Они попёрлись, а я просто за компанию был! Меня бы там же отметелили. И вообще… магазины у нас последнее забирают этими ценами! Кто тут ворует — ещё вопрос.
— Нормальные люди не тащат чужое, — кричала Лида. — Это статья, ты понимаешь?
— Ничего мне бы не было, — фыркнул Дима. — Максимум на учёт бы поставили. Полкласса так живёт.
Тётя Галя тогда шептала:
— Переходный возраст, Лидочка, не дави. Сам поймёт, когда вырастет…
Саша, наоборот, был жёстким:
— Первый звоночек был. Если сейчас «пронесло», это не повод радоваться. Это повод думать, что будет дальше.
Но думать особо никто не стал. Все были заняты делами поважнее.
Через год Дима поступил в колледж «на программиста». Лида с гордостью всем рассказывала:
— Сейчас все в айти, у него перспективы будут, не то что мы!
Саша скептически замечал:
— В айти без дисциплины никак. Ты вообще знаешь, на какие пары он ходит?
— Ходит, — отмахивалась Лида. — Ну, прогулял пару раз — не трагедия. Тебе легко говорить, у тебя жена дома с детьми, а я одна и вечно на работе...
Где‑то к концу первого курса у Димы появились «нормальные деньги».
— Где взял? — спрашивала Лида, когда он принёс домой крутые кроссовки и наушники.
— Курьером подрабатываю, — ответил он. — Документы, посылки. Ничего особенного. Хочешь, договорюсь и тебе подработку найдут.
Потом он стал ездить в соседний город: «офис у нас там, команда, солидная контора». Однажды даже привёз Лиду показать: комната в бизнес‑центре, несколько ноутбуков, молодые ребята за столами.
— Видишь? — сияла Лида. — А ты, Саша, говорил: «он свяжется с плохой компанией»...
Саша тогда мне шепнул:
— Не нравится мне эта «солидная контора». Не люблю, когда у шестнадцатилетнего «зарплата больше, чем у матери медсестры». Такое просто так не бывает.
* * * * *
Через пару месяцев всё и всплыло.
Саше утром позвонили с незнакомого номера:
— Александр Владимирович, добрый день. Вас беспокоит следователь. Речь о вашем племяннике Дмитрии. Нам бы нужно с вами встретиться.
Он съездил один, никого из семьи не брал. В отделе ему выдали папку.
— Ваш племянник, — сказала следователь, — в составе группы участвовал в телефонных мошенничествах. Звонили пожилым людям, представлялись сотрудниками банка, пугали, что их деньги украдут. Уговаривали перевести на «безопасный счёт» или отдать денежные средства наличными. Дмитрий — один из курьеров. На нём несколько эпизодов, деньги лично он перевозил.
Саша потом говорил, что его добили не даже эти слова, а распечатка со списком пострадавших. И рядышком — фамилии пенсионеров.
— Он что‑то признаёт? — спросил он.
— Да, — кивнула следователь. — Говорит, что «думал, что это серьёзная фирма по безопасности», «никого лично не обманывал», «просто делал, что говорили старшие». Впрочем, на записи он вполне вменяемо объясняет, что «старики глупые и их всё равно кто-нибудь на деньги разведёт» и «каждый крутится как может».
На тот момент уже было несколько заявлений от потерпевших, у одной женщины на фоне стресса случился инсульт.
Лида знала только, что «сын вляпался в неприятную историю с картами», подробностей ей никто не объяснил — адвокат попросил сначала спокойно собрать документы, а не устраивать истерики.
Вот тогда Лида и решила, что надо «разруливать», пока не поздно. И что сделать это может только Саша — взрослый, «разумный», с опытом.
— Ты должен пойти к следователю и объяснить, что он не преступник, — говорила она ему на кухне, когда я случайно зашла. — Скажи, что он вообще не понимал, куда лезет. Что он из хорошей семьи, что это первый и последний раз. Попроси… не знаю… не доводить до суда. Или поговори с этими бабками. Ну, ты же знаешь, как это делается!
— И что я им скажу? — спокойно спросил Саша. — «Извините, что вы останетесь без накоплений на операцию, зато мой племянник не сядет»?
— Мы всё вернём! — сорвалась Лида. — Сколько там набежало? Я отработаю, кредиты возьму, но ему в тюрьму нельзя! Это же шестнадцать лет! Его там сломают!
Мама Галя поддакивала:
— Сашенька, ну поговори хотя бы… Мало ли, вдруг кто‑то из потерпевших пожалеет его и заберёт заявление, а там и суд по‑другому посмотрит…
Саша глядел на них и не верил в происходящее.
— Вы десять лет всё ему «помогаете», — медленно сказал он. — Школу — «замяли», торговый центр — «замяли», каждый раз слышу «ему же нельзя портить жизнь». А он вам за это говорит спасибо? Он сейчас реально считает, что ему все должны и что брать чужие деньги — это не воровство.
— Зато ты сейчас героем станешь, да? — прошипела Лида. — «Я принципиальный, я за справедливость». То же мне - красавчик. Только это мой сын!
— Это и мой племянник, — жёстко ответил Саша. — И я хочу, чтобы он вообще дожил до тридцати. А если его ещё пару раз «простят», он докатится до ограбления квартир с ножом! Тогда уже не до следователя будет.
* * * * *
Дальше события поехали своим чередом. Следствие, адвокат, моральный ущерб. Саша действительно ездил к следователю — но не «умолять», а выяснять, что по делу, как можно минимизировать срок законным путём. Он помог собрать деньги, чтобы хотя бы часть ущерба возместить.
К потерпевшим он ездить отказался.
— Я не буду приходить к людям, которых наш Димка обобрал, и уговаривать их пожалеть его, — сказал он Лиде. — Это мне совесть сделать не позволит.
Некоторые заявления потерпевшие в итоге действительно забрали — не из‑за просьб Саши, а от усталости: «Да ладно уже, Бог ему судья». Но часть осталась, особенно у тех, кто реально остался без средств.
На одном из допросов, по словам следователя, Дима всё ещё хорохорился:
— Да что вы меня тут допрашиваете? Я просто курьер. Ни к кому пистолет не приставлял. Они сами всё отдавали! У нас в стране все воруют, а вы до четырёх тысяч пенсии докопались!
Для Лиды это звучало как «его используют взрослые». Для Саши — как «он вообще не видит границ».
На суде Лида плакала с первого слова. Галина сидела бледная, шептала под нос молитвы. Я на заседании не была, но слышала от них обоих по кусочкам.
Пожилые люди выходили и рассказывали, как им звонили:
— Сказали, что деньги утекают на какие‑то сомнительные счета, — дрожащим голосом говорила одна женщина. — Я испугалась, я всю жизнь эти копейки собирала. Сказали, придёт курьер из банка, заберёт карту, поменяет на новую. Это ж банк, я им верю… Я думала, что спасаю свои деньги.
Судья спросила:
— Есть ли у кого‑то из родственников обвиняемого какие‑то ходатайства? Может быть, мнение, которое суд должен учесть?
Лида хотела, чтобы Саша встал и начал просить. Он встал, но сказал не то, что она ждала.
— Я дядя Дмитрия, брат его матери, — представился он. — Я считаю то, что он сделал, — это преступление, а не «ошибка мальчика». Я за то, чтобы наказание было не максимальным, учитывая возраст но и просить «отпустить с миром» не буду. В нашей семье слишком долго делали вид, что ничего серьезного не происходит.
Потом Лида повторяла одну и ту же фразу:
— Это ты его туда отправил! Если бы ты захотел, можно было бы всё замять! Ты просто захотел быть «правильным». Думаешь ты - лучше нас всех?!
В итоге Диме дали срок в подростковой колонии. Не самый большой, но реальный. Суд учёл всё: возраст, частичное возмещение, чистое прошлое. Но и «пожурить» было невозможно — шесть эпизодов, один тяжёлый вред здоровью потерпевшей на фоне стресса.
После приговора Лида буквально осела на стул.
— Ну что, доволен? — спросила у брата. — Можешь теперь гордиться: спас мир от страшного преступника. Мой сын — зек, спасибо тебе большое!
Саша тяжело вдохнул:
— Гордиться тут нечем. Но жить в мире, где он ещё пару раз провернул бы то же самое и всё сошло бы ему с рук, я тоже не хочу.
Самое неожиданное — слова тёти Гали.
— Лида, — сказала она, дрожа, — хватит всё на Сашу сваливать. Это мы с тобой его вырастили — «особенным». Всё ему можно было, всё ему прощается.
Лида на мать посмотрела как на чужую.
Сейчас Дима отбывает срок. Пишет Лиде письма: «мама, я всё понял, ты у меня лучшая, я выйду — всё начну с нуля». Лида ездит к нему на свидания, таскает передачи, возвращается выжатая как лимон от горя.
— Он там совсем другой, — говорит она. — Спокойный, вежливый, помогает на работах, книги читает. Я верю, что он исправится. Мы потом уедем из города, начнём заново. Главное — чтобы ему ещё раз шанс дали.
Саша слушает это, молчит. Однажды мать спросила у него:
— Ты сам как считаешь… правильно тогда сделал?
Он помолчал и ответил честно:
— Я считаю, что шанс не оказаться там у него был. И мы его профукали задолго до суда.
Лида иногда выкладывает на стол очередное письмо от сына и бросает Саше:
— Вот он тебе "привет передаёт" из колонии, не забудь прочитать! Если выйдет человеком — будешь всем рассказывать, какой ты молодец, что его «не прикрыл». А если он там пострадает — это уже будет на твоей совести!
И вот уже несколько лет этот вопрос у них в семье не закрывается: где проходит грань между тем, чтобы «спасти» своего ребёнка, и тем, чтобы дать человеку возможность «нести ответственность за свои поступки»?
Благодарю за каждый лайк и подписку на канал!
Приятного прочтения...