Глава 4. Правила игры
Лидия Матвеевна пришла в среду, ровно в девять. Семён открыл дверь и увидел маленькую сухую женщину в синем платке, с авоськой в руках.
— А вы кто? — Она прищурилась, разглядывая его снизу вверх. — Новенький?
— Помощник Регины Андреевны.
— Ишь ты. Помощник. — Протиснулась мимо, задев плечом. — Региночка где?
— В гостиной.
— Ну так веди!
Семён пошёл впереди. Лидия Матвеевна семенила следом, бормоча под нос. Он разобрал только «молодой ещё» и «командовать».
— Лидочка! — Регина поднялась с кресла, протянула руки. — Как вы? Бедро?
— Да что ему сделается. — Старушка обняла её, погладила по спине. — Ты-то как, деточка? Худющая вся. Не кормит он тебя?
— Кормит, Лида.
— Кормит у неё. — Обернулась к Семёну, смерила взглядом. — Ты, милок, ступай. Нам потрещать надо. По-бабьи.
Семён вышел на кухню. Сел за стол, достал телефон.
Три пропущенных от Инны.
— Сёма! Наконец-то. Куда пропал?
— Работаю.
— Знаю. Ваня каждый день спрашивает — когда папа?
Он потёр переносицу.
— В воскресенье. Скажи — приеду.
— Точно?
— Точно.
— Сём. — Голос сестры стал тише. — Ты как там? С ней?
— Нормально.
— Это как?
— Помогаю по дому. Читаю книжки.
— Книжки. — Инна хмыкнула. — Ты ей книжки читаешь. Той самой.
— Инн.
— Не начинаю. Спрашиваю — ты в порядке?
За стеной — голос Лидии Матвеевны. Громкий, напористый. Регина отвечала неразборчиво.
— Не знаю, — сказал он.
— Что значит?
— То и значит.
Сестра вздохнула.
— Сёма, я тебя прошу. Не делай глупостей. Ваня ждёт. Ему отец нужен, а не...
— Я знаю.
— Знаешь, а всё равно там сидишь. В её квартире. Ешь её еду. Спишь под её крышей.
— Инна.
— Что?
— Я разберусь.
— Ты восемь лет говоришь «разберусь». А я Ваньку одна тяну.
Семён стиснул телефон. Пластик скрипнул.
— В воскресенье приеду.
— Жду.
Она отключилась. Он положил телефон на стол. Посидел, глядя в стену.
Ваня. Семь лет. Светлые волосы, как у Кати. Голубые глаза — тоже её. Улыбка — её. Всё — её, будто она оставила себя в нём и ушла.
Семён видел сына раз в неделю. Иногда — реже. Работа, дорога, дела. Отговорки. На самом деле — боялся. Смотреть в эти глаза, видеть Катю и знать, что не уберёг.
— Эй! — Лидия Матвеевна заглянула на кухню. — Чего расселся? Помоги сумки разобрать. Я Региночке продуктов принесла.
Он встал. Взял авоську — тяжёлую, набитую под завязку. Картошка, морковь, лук, пачка гречки, банка сметаны.
— Это на неделю, — сказала старушка. — А то ты небось бутербродами её кормишь.
— Я готовлю.
— Готовит он. Мужики готовят — кошки плачут. Ладно, показывай, где тут что.
Он показал. Лидия Матвеевна хозяйничала на кухне — гремела кастрюлями, двигала банки, ворчала на беспорядок. Семён стоял у двери и смотрел.
Странно. Эта квартира за неделю стала почти привычной. Он знал, где что лежит. Знал скрипучую половицу у входа в гостиную. Знал, что Регина любит кофе с одной ложкой сахара и терпеть не может молоко.
Знал — и от этого знания становилось тошно.
— Ты чего застыл? — Лидия Матвеевна обернулась. — Иди к ней, она звала. Документы какие-то читать.
Регина сидела за столом в кабинете. Маленькая комната, заваленная папками и бумагами. Семён был здесь второй раз — в первый она попросила найти договор аренды.
— Сядьте, — сказала она. — Нужна помощь.
Он сел напротив.
— Слушаю.
— В нижнем ящике — коробка. Старые документы. Достаньте.
Он выдвинул ящик. Картонная коробка, потёртая по углам. На крышке — надпись маркером: «СтройГрад, 2015-2017».
Руки дрогнули. Едва заметно.
— Эта?
— Да. Откройте.
Он поднял крышку. Внутри — папки, бумаги, фотографии. Сверху — глянцевый буклет компании. «СтройГрад. Строим будущее».
— Что ищем?
— Договор с подрядчиком. «ТехноСтрой», кажется. Или «СтройТех». Не помню точно.
Семён начал перебирать бумаги. Акты, накладные, письма. Его пальцы касались документов, которые он не видел восемь лет. Вот — ведомость на выплату зарплаты. Июнь 2016. Его фамилия — в списке. Громов С.В. Напротив — прочерк. Не выплачено.
Он перевернул страницу.
— Нашли?
— Ищу.
Фотографии. Корпоратив, Новый год. Ёлка, мишура, люди в дурацких колпаках. И она — в центре, в красном платье, с бокалом шампанского. Смеётся. Рядом — Краснов, директор. Рука на её талии.
Семён сглотнул.
На заднем плане — он сам. В рабочей куртке, без колпака. Смотрит куда-то в сторону. Его позвали на пять минут — «для массовки», сказал прораб. Он выпил стакан сока и ушёл.
Она его не заметила тогда. Не замечает и сейчас.
— Семён?
— Да. Секунду.
Он отложил фотографии. Нашёл папку с договорами. «ТехноСтрой» — вот он.
— Нашёл.
— Прочитайте первую страницу.
Он читал. Сухие строчки: предмет договора, сроки, суммы. Голос звучал ровно. Внутри — всё кипело.
Эти бумаги. Эта компания. Эта женщина.
Всё сплелось в один узел, и он сидел в центре, делая вид, что ничего не знает.
— Достаточно. — Регина подняла руку. — Положите обратно. Потом разберусь.
Он сложил бумаги в коробку. Задвинул ящик.
— Что-то ещё?
— Нет. — Она потёрла виски. — Голова раскалывается. Эти документы... Не хочу о них думать.
— Почему храните?
Она усмехнулась.
— Сама не знаю. Выбросить — рука не поднимается. Там моя жизнь. Другая, чужая уже. Но — моя.
Семён смотрел на неё. Она сидела, сгорбившись, потирая виски. Маленькая, уставшая.
Его жизнь тоже там, в этой коробке. Только она об этом не догадывается.
— Семён.
— Да?
— Вы когда-нибудь жалели о чём-то? По-настоящему?
Он застыл.
— Все жалеют.
— Я не про всех. Про вас.
Жалел ли он? О чём — о том, что полез в тот сейф? О том, что попался? Или о том, что не сделал этого раньше, когда ещё можно было спасти Катю?
— Жалел.
— О чём?
— Что не успел попрощаться. С женой.
Регина опустила руки.
— Простите. Я не должна была спрашивать.
— Вы спросили. Я ответил.
Она кивнула. Встала, держась за край стола.
— Проводите меня в гостиную. Лида, наверное, уже закончила.
Лидия Матвеевна ушла в три часа. Оставила кастрюлю борща, миску салата и строгий наказ: «Ешьте, пока горячее».
Регина ела молча. Семён сидел напротив, ковырял вилкой капусту.
— Вкусно, — сказала она. — Лида готовит лучше всех.
— Соглашусь.
— Не обижайтесь. Вы тоже неплохо.
— Не обижаюсь.
Она отложила ложку.
— Семён. Можно личный вопрос?
— Смотря какой.
— Зачем вы здесь?
Он поднял глаза.
— В смысле?
— Вы могли найти другую работу. Стройка, ремонт — что угодно. Почему выбрали это? Возиться со слепой бабой, читать ей документы, терпеть её истерики.
Он медленно положил вилку.
— Вы не баба. И не истеричка.
— Не уходите от ответа.
Зачем он здесь. Хороший вопрос. Правильный.
— Мне нужна была работа с жильём, — сказал он. — После... после освобождения сложно снять квартиру. Не доверяют. А тут — крыша, еда, зарплата. Всё сразу.
Полуправда. Она, кажется, это уловила.
— И всё?
— А что ещё?
Регина покачала головой.
— Не знаю. Мне кажется, вы что-то недоговариваете.
— Вам кажется.
— Может быть.
Она взяла ложку, продолжила есть. Разговор закончился — но напряжение осталось. Висело между ними, как запах гари после пожара.
Вечером — снова книга.
Регина сидела в кресле, укутавшись в плед. Семён читал — «Анна Каренина», вторая часть. Голос ровный, монотонный.
— Стоп, — сказала она. — Хватит про Анну. Надоела.
Он закрыл книгу.
— Что тогда?
— Расскажите про себя.
— Я неинтересный.
— Неправда. — Она повернула голову в его сторону. — Вы сидели в тюрьме. Вы потеряли жену. У вас есть сын, которого воспитывает сестра. Это — интересно.
— Это — больно.
— Знаю. — Она потёрла запястье. — Я тоже теряла. Мать. Потом — мужа. Не так, как вы, но...
— Муж жив.
— Иногда мёртвые ближе живых.
Семён отложил книгу. Сел глубже в диван.
— Расскажите про него.
Регина вскинула брови.
— Про Артёма?
— Да.
Она откинулась в кресле. Пальцы теребили край пледа — привычный нервный жест.
— Мы познакомились на конференции. Бизнес-форум, две тысячи семнадцатый. Он — транспортная компания, я — только открыла первый салон. Красивый, уверенный, остроумный. Я влюбилась как дура.
— Поженились быстро?
— Через год. Свадьба на сто человек. Платье за триста тысяч. Кольцо с бриллиантом. Всё как в кино.
— А потом?
Она криво улыбнулась.
— Потом — жизнь. Он хотел жену-украшение. Чтобы красивая, послушная, всегда рядом. А я работала по шестнадцать часов. Строила бизнес. Он замыкался, я срывалась. Ссоры, примирения, снова ссоры.
— Дети?
— Он не хотел. Говорил — потом. Потом, потом. — Она вздохнула. — А потом я ослепла, и «потом» закончилось.
Семён смотрел на неё. Пальцы сжимали край пледа так, что побелели костяшки.
— Он сразу ушёл?
— Через месяц. Продержался тридцать один день. — Она усмехнулась. — Я считала.
— Мразь.
Слово вырвалось само собой. Регина вздрогнула.
— Что?
— Мразь, — повторил он. — Бросить жену, когда ей плохо. Это...
— Это жизнь.
— Нет. Это трусость.
Она повернулась к нему. Пустые глаза смотрели почти в упор — она научилась ориентироваться на голос.
— А вы бы не ушли?
— Нет.
— Откуда вы знаете?
— Знаю.
Она опустила голову. Потом тихо сказала:
— Вашей жене повезло.
В груди сжалось. Больно, остро.
— Ей не повезло. Она умерла.
— Я не об этом, — Регина подалась вперёд. — Ей повезло, что вы её любили. По-настоящему.
Семён встал. Отошёл к окну. За стеклом — вечерняя Москва. Огни, машины, чужая жизнь.
— Я не смог её защитить.
— Вы были в тюрьме.
— Именно.
— Это не ваша вина.
Он обернулся.
— А чья?
Регина не ответила. Она сидела в кресле, маленькая, закутанная в плед. Она не знала, что говорит с человеком, который восемь лет копил в себе ненависть к ней.
«Это твоя вина, — хотелось сказать ему. Твоя. Ты дала показания. Ты промолчала о Краснове. Ты получила деньги, а Катя — могилу».
— Семён?
— Да?
— Иди спать. Уже поздно.
Он посмотрел на часы. Половина двенадцатого.
— Тебя проводить?
— Нет. Я сама дойду.
Она встала. Плед упал на пол. Семён наклонился, чтобы поднять его, и они столкнулись. Его рука — на её локте. Её ладонь — на его груди.
Близко. Слишком близко.
Он чувствовал её дыхание. Запах духов — цветочный, тёплый. Тепло её тела сквозь тонкую ткань.
— Простите, — она отстранилась. — Я...
— Ничего.
Подала плед. Пальцы соприкоснулись. Она вздрогнула.
— Спокойной ночи, Семён.
— Спокойной ночи.
Ушла. Шаги по коридору — неуверенные, медленные. Скрип двери. Щелчок.
Семён стоял в гостиной и смотрел на свои руки.
Руки, которые хотели уничтожить эту женщину. Только что — держали её.
Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.
В воскресенье — к Ване. Увидеть сына. Вспомнить, зачем всё это.
А пока — терпеть. Ждать. Делать вид.
Только делать вид становилось всё труднее.