Продолжаю рубрику "Эссе от первого лица" 😉
Я — нарцисс. Не в смысле бытового ярлыка самолюбования, а в том смысле, в каком это слышит психоаналитик. Я – человек, который вынужден непрерывно обслуживать собственную самооценку, как будто держит в руках хрупкую вазу, и всё время боится, что она треснет — от чужого взгляда, от собственной слабости, от случайного неловкого слова...
Я — нарцисс. И это не звучит для меня как «я слишком люблю себя». Скорее как: «я слишком плохо выдерживаю мысль, что могу быть обычным». Моя самооценка устроена так, будто её нужно держать на подпорках — аплодисментами, вниманием, признанием, победами. Если подпорки убирают, внутри становится не просто пусто. Становится страшно.
Снаружи я могу выглядеть уверенным. Даже блистательным. Я умею производить впечатление, умею говорить так, чтобы люди слушали, умею собирать вокруг себя восхищение. Иногда мне кажется, что это и есть жизнь: быть замеченным, быть выбранным, быть лучшим. Но в этой лучшей версии себя всегда есть привкус паники — как будто я бегу, чтобы меня не догнали мои же сомнения и страхи. Моя уверенность как грим. Он держится, пока держится сцена и свет. Когда свет гаснет, я слышу другое: внутреннюю тишину, которая быстро заполняется звенящим стыдом.
Стыд — мой скрытый центр. Он не всегда осознаётся. Чаще он маскируется раздражением, презрением, скукой, внезапным обесцениванием. Внутри я живу так, будто меня могут разоблачить, будто все увидят, что я не такой исключительный, как было заявлено. В этом месте я становлюсь не гордым, а по-детски уязвимым: мне невыносимо быть обычным. Обычность ощущается не как нейтральная человеческая участь, а как провал, как отмена права на существование. Да, мною управляет стыд. Мой внутренний суд — про сущность: «я плохой», поэтому я так цепляюсь за идеальный образ Я. Мне важно, как я выгляжу, как звучит мой голос, как меня оценивают. Мне нужна не просто любовь — мне нужно подтверждение права существовать. Это трудно объяснить человеку, у которого самоценность внутри. У меня она — снаружи, в Другом. И я постоянно проверяю: меня всё ещё считают важным? Меня всё ещё выбирают? Меня всё ещё боятся потерять?
Чтобы не провалиться в это чувство, я делаю то, что у меня получается лучше всего: организую мир вокруг самооценки. Я ищу зеркала. Я считываю лица. Я измеряю внимание. Я замечаю, кто восхитился, кто замешкался, кто не дал нужного отклика. Моя психика работает как тонкий прибор, настроенный на уровень признания. И если стрелка падает, я не просто расстраиваюсь — я теряю опору. Критика может быть неприятной, но равнодушие — невыносимо. Когда меня не замечают, во мне просыпается холодная ярость. Я могу начинать доказывать, демонстрировать, спорить, играть в превосходство — лишь бы снова стать значимым. А если не получается, я «выключаю» людей: делаю вид, что они мне никто. Это защитная операция, почти автоматическая. Так я спасаю себя от ощущения, что я — никто, точнее – НИЧТО.
Я живу среди зеркал. Виртуальная социальная среда мне очень подходит. Там можно быстро получить подтверждение. Но там же я становлюсь зависимым от «доз признания». Чем чаще я подпитываюсь внешним, тем тяжелее переносится момент, когда ничего не происходит. Я будто не умею просто быть — мне нужно быть увиденным. И да, я могу быть обаятельным. Могу быть щедрым, внимательным, лучшим партнёром или другом — особенно когда это совпадает с моей потребностью сиять. Но я знаю свою тень: если моё сияние не отражают, я начинаю мстить холодом, дистанцией, резкостью. Иногда я сам пугаюсь того, как быстро во мне любовь превращается в ледяную оценку.
Близость для меня — риск. А я хочу близости, я буквально голоден до неё! Да, я умею начинать отношения ярко, с очарования: идеализировать, восхищаться, видеть в Другом что-то «особенное», но в глубине я часто ищу не его, а отражение себя, точнее — отражение той версии себя, которую я пытаюсь поддерживать. Я умею увидеть в человеке то, что делает его особенным, и подсветить это так, что он сам начинает верить: да, я редкий. И рядом со мной он тоже редкий. Мы как будто становимся парой из фильма, который снят чуть дороже, чем жизнь. Мне кажется, что наконец найден человек, который закроет мою внутреннюю дыру. Но эта дыра не закрывается человеком — она закрывается только временно его вниманием. Но как только Другой становится по-настоящему близким, во мне поднимается страх: сейчас он увидит, что я не идеален. Сейчас он заметит мою нужду, мою зависть, мою пустоту в паузах. И тогда меня бросят — не просто «уйдут», а как будто сотрут. А потом Другой «становится живым»: у него плохое настроение, свои потребности, он не восхищается мной каждую минуту, не угадывает мои желания. И тогда у меня внутри поднимается ярость — иногда холодная, иногда кипящая, но почти всегда стыдовая по происхождению. И я чувствую это как предательство. Мне стыдно, что я хотел слишком многого, и я превращаю стыд в обвинение: «ты недостаточно», «ты неблагодарен», «ты не понимаешь, кто рядом с тобой». Я могу обесценить того, кого ещё вчера боготворил не потому, что он резко стал плохим, а потому что мне нужно срочно перестать зависеть. Так работает мой защитный механизм: если я заранее сделаю Другого маленьким, то мне не придётся чувствовать себя маленьким рядом с ним. Обесценивание — мой анальгетик. Зависимость в моей психике звучит как приговор. Итак, мне важно не только нравиться, мне важно быть значимым. Между «меня ценят» и «я есть» у меня почти нет расстояния. Это делает отношения опасными: близость становится не обменом, а экзаменом. Другой в моей внутренней драме легко превращается в судью, зрителя, поставщика подтверждения или угрозу.
У меня есть ещё один болезненный узел — зависть. Не в моральном смысле («плохо завидовать»), а как психическая реакция на чужую цельность. Я могу завидовать не вещи и не успеху, а внутреннему спокойствию Другого, его праву быть собой без постоянных самодоказательств. Чужая естественность для меня звучит как насмешка над моей неестественностью. Иногда я пытаюсь превратить зависть в презрение: «да он просто не амбициозен», «ей просто повезло». Иногда — в соревновательность: «я покажу!». Но если я остаюсь честным, то там, под этими слоями, есть тоска: «почему мне нельзя так же просто жить?».
Контроль — моя форма безопасности. Мне проще управлять впечатлением, чем выдерживать неизвестность. Проще держаться на дистанции, чем признавать, что мне больно. Проще стать «выше», чем попросить о поддержке. Я умею говорить правильные слова, но плохо выдерживаю чувство, что мне не дали того, что я заслужил. В этом месте появляется моя «скрытая бухгалтерия»: я считаю, сколько дал, сколько получил, кто недодал, кто обязан. Это не жадность в прямом смысле, это попытка удержать ощущение справедливости как подпорку самоценности: если мне не отдали, значит, меня не признали, если меня не признали, значит, меня нет.
Я подозреваю, что корни этого находятся в раннем детском опыте. В моей истории (реальной или внутренне переживаемой) было что-то про условность принятия: как будто меня замечали, когда я соответствовал, когда я радовал, оправдывал, сиял. А когда был обычным, слабым, грустным, зависимым — становился неудобным. Я не обязательно рос среди откровенно жестоких людей. Иногда достаточно эмоционально недоступной среды, где ребёнок превращается в проект, в витрину, в «надежду семьи». Тогда он учится не быть, а представлять. Он учится подменять переживание — достижением, контакт — впечатлением, просьбу — демонстрацией.
Во мне живут две фигуры: грандиозная, великая и обесцененная, уязвимая. Грандиозная говорит: «ты особенный, тебе нельзя ошибаться». В этом режиме я сильный, всегда правый, особенный. В нём я легко обесцениваю других: их достижения кажутся случайными, их чувства — слабостью, их границы — дерзостью. В этом режиме я не терплю конкуренции и почти не переношу чужой успех, если он происходит рядом со мной. Я будто слышу: «видишь, ты не самый-самый». И мне нужно срочно вернуть себе верх — словом, холодом, демонстрацией превосходства, уходом. Обесцененная фигура шепчет мне: «ты пустой, тебя разоблачат». Мне стыдно так, будто меня выставили на свет и показали мою внутреннюю бедность. Это «со мной что-то не так». И тогда я не прошу поддержки — я злюсь. Или исчезаю. Или делаю вид, что мне всё равно. Потому что нуждаться — унизительно. А унижение я почти не переживаю: я либо атакую, либо отступаю, либо превращаюсь в камень. И между эти фигурами я качаюсь. Иногда это выглядит как высокомерие, иногда — как депрессия и бессилие. В моменты провала самооценки я могу ощущать себя никчёмным и одновременно злым на мир за то, что он не поддержал мою грандиозность. Это парадоксально: я страдаю и одновременно требую, чтобы страдание было признано как исключительное.
Самое трудное для меня — учиться выдерживать обычность как не приговор, а как реальность. Учиться замечать, что стыд — не доказательство моей плохости, а сигнал раненой психической части, которая когда-то не получила права быть слабой. Учиться различать: критика — это не уничтожение, несогласие — не унижение, чужая автономия — не обесценивание меня. И учиться видеть Другого не как зеркало, и не как судью, не как мое нарциссическое расширение, а как отдельного человека, которого нельзя ни присвоить, ни отменить.
Я — нарцисс, и это означает, что моя психика много сил тратит на поддержание чувства собственного достоинства. Но я всё больше понимаю: достоинство не вырастает из побед и подтверждений, как мне хотелось верить. Оно вырастает из способности переносить стыд, не превращая его в ярость, из способности быть зависимым, не превращая зависимость в контроль, из способности ошибаться, не превращая ошибку в катастрофу идентичности.
В кабинете психотерапевта я особенно хочу быть правильным. Я говорю красиво. Я объясняю себя как проект. Я привожу теории, схемы, причинно-следственные связи — как будто сдаю экзамен на «осознанность». Если терапевт кивает — мне теплеет: значит, я интересный. Если задаёт простой вопрос про чувства, вроде «а вам сейчас грустно?» — мне хочется ответить резко. Простые вопросы опасны. Они ведут туда, где нет слов-щитов. Я могу пытаться впечатлить терапевта, спорить, интеллектуализировать. Или наоборот — проверять его на восхищение и лояльность. Я могу быстро идеализировать: «наконец-то меня поняли», а затем так же быстро разочароваться: «он не особенный», «она не помогла мгновенно». Я могу вызывать у терапевта разные чувства: от желания восхищаться до раздражения, от сочувствия до скуки, от стремления «поставить на место» до желания доказать мне свою полезность. И в этом есть важная правда обо мне: я умею незаметно втягивать Другого в свою внутреннюю борьбу за ценность.
Однажды терапевт говорит: «Похоже, когда Вы чувствуете стыд, Вы начинаете атаковать». Стыд… Это слово на секунду выключает свет. Я хочу возразить. Я хочу доказать, что это не стыд, что это принципиальность, высокие стандарты, самоуважение. Но внутри — короткая, почти детская паника: меня Реального увидели. Я говорю тихо, почти не своим голосом: «Если я не лучший…, я как будто исчезаю». Вот она — правда, от которой я столько лет защищался блеском. И дальше начинается самая непривычная работа: не становиться великим, чтобы не быть маленьким. Оставаться собой, даже когда маленький. Не бросать человека, потому что он не дал мне нужного отражения. Не превращать критику в приговор. Учиться выдерживать тот момент, когда внутри поднимается стыд — и не отвечать на него ударом. Потому что за всеми моими «я выше» спрятано простое «мне страшно». За моим «ты ничего не стоишь» — «я боюсь, что ничего не стою». За моим контролем — просьба, которую я не умею произнести: «побудь со мной, даже если я обычный».
Я не монстр, но я могу ранить. Это важное для меня различие. Я не просыпаюсь с мыслью «кого бы унизить». Я просыпаюсь с внутренним напряжением: нужно удержать ощущение собственной ценности. И иногда я удерживаю его за счёт других. Это правда. Я могу обесценить, принизить, доминировать, манипулировать близостью, играть исчезновением. Это не делает меня чудовищем, но делает меня человеком, рядом с которым бывает больно. И я знаю, что за этим стоит не самовлюблённость, а страх быть никем. Быть недостаточным. Быть невыбранным. Быть разоблачённым.
Самое уязвимое во мне — это место, где я мог бы сказать: «мне страшно» или «мне нужна поддержка». Это место почти всегда закрыто стыдом. Я слишком привык компенсировать, а не просить. Слишком привык побеждать, а не проживать. Слишком привык выглядеть сильным, потому что внутри я не уверен, что выдержу слабость. Поэтому моё признание «Я — нарцисс» для меня не ярлык, и не поза. Это попытка назвать свою схему выживания. Я построил её давно, и она работала. Но цена у неё высокая: близость, живость, способность любить без контроля и быть любимым без доказательств.