День выдался серым, моросящим, словно сама природа решила поддержать тоскливое настроение, воцарившееся после бунта. В коридорах «Серебряного века» было необычно тихо: персонал, напуганный вчерашней выходкой стариков, ходил на цыпочках, а сами постояльцы отлеживались в палатах, восстанавливая потраченный на баррикадах адреналин.
Григорий Афанасьевич сидел в кресле, укрыв колени пледом. Он ждал.
Вчера вечером, через смс, сын обещал приехать. «С миром», — написал он. И Григорий, чей запас ярости иссяк, уступив место бесконечной усталости, согласился. Ему нужно было перемирие. Хотя бы для того, чтобы выиграть время.
Дверь приоткрылась после вежливого, совсем не «генкиного» стука.
Сын вошел в комнату не шатаясь, не дыша перегаром, а тихо, почти смиренно. Он был гладко выбрит, в чистой, хоть и старой рубашке. В руках он держал полиэтиленовый пакет.
— Здравствуй, батя, — голос Гены был тихим, виноватым.
— Здравствуй, — настороженно ответил Григорий Афанасьевич. — Проходи. Садись. Если денег просить будешь, то лучше сразу уходи.
— Да какие деньги... — Гена махнул рукой и начал выкладывать содержимое пакета на тумбочку. — Вот, груши твои любимые, «конференц». Мягкие. Чай «со слоном», помнишь? Я подумал, может, посидим...
Григорий следил за движениями сына с подозрением разведчика, который видит, как противник выбрасывает белый флаг, но держит руку за спиной.
— С чего вдруг такая забота? Вчера ты мою женщину грязью поливал.
Гена вздохнул, опустился на стул и уронил голову в руки. Театральная пауза, срежиссированная Ниной, была выдержана идеально. МХАТ отдыхает!
— Стыдно мне, пап. Честно. Я как увидел, что ты ради неё на амбразуру... Что старики эти вышли... Понял: значит, настоящая любовь у вас. А я — дурак меркантильный.
Григорий хмыкнул, но напряжение в плечах чуть отпустило. Каждому отцу хочется верить, что его непутевый сын не совсем пропащий.
— Осознал, значит?
— Осознал. Думал, защищаю тебя, а выходит, что предал.
Гена помолчал, разминая пальцы.
— Я, батя, только одного боялся. Что обманут тебя. Ну, ты ж знаешь, сейчас время такое... кругом жулье. Поэтому я... ты только не ругайся... я вчера через дружбана своего, ну, с которым служили, попросил по базам её пробить. Нюрочку твою. Чисто чтобы совесть моя чиста была. Думал: увижу, что она нормальная тётка, и сам к ней пойду прощения просить.
Григорий напрягся. Сердце кольнуло.
— И что? Пробил?
— Пробил... — Гена ссутулился еще больше. — Лучше б не лез.
Он медленно полез во внутренний карман куртки и достал сложенный вдвое файл с бумагами.
— Я, пап, не хотел тебе показывать. Хотел порвать. Но потом думаю: а если ты женишься, а потом узнаешь, через несколько месяцев? Удар ведь будет. А у тебя сердце. Ты военный, ты правду любишь. Короче... На, сам смотри.
Он положил бумаги на колени отцу.
Григорий взял файл. Руки дрожали, но он заставил себя надеть очки.
Бумага была плотной, качественной. Гербовая печать сияла синевой авторитетного органа.
«Справка о регистрации актов гражданского состояния».
Григорий читал, и буквы прыгали перед глазами.
Снегина Анна Васильевна. Дата рождения... совпадает.
Брак зарегистрирован... 1974. Расторгнут... 1979.
Брак зарегистрирован... 1985. Расторгнут... 1990.
Брак... 2005. Муж: Ковальчук Игорь Петрович. Расторгнут... в связи со смертью супруга. Причина: токсическое отравление этиловым спиртом.
— Она ж говорила, один муж у неё был? Витя? — подал голос Гена, стараясь не смотреть на отца. — А тут, вон, конвейер. «Черная вдова» какая-то.
Пятеро их было, батя.
— Это ошибка какая-то, — хрипло сказал Григорий, чувствуя, как во рту появляется металлический привкус. — Однофамилица, видать...
— Я тоже так подумал! — горячо подхватил Гена. — Но смотри вторую страницу. Там паспортные данные. И... выписка по счетам. Банковская тайна, конечно, но Димон мне достал.
Григорий перевернул лист.
Перед ним были столбики цифр. Переводы. Большие суммы. Пятьдесят тысяч, сто тысяч, двести...
Кому: Ветров Артем Сергеевич. 1998 года рождения.
Кому: Лисовский Денис. 1996 года рождения.
Назначение платежа: «Подарок». «Помощь».
Внизу была приписка, якобы от руки операциониста: «Кредитная задолженность А.В. Снегиной перед банком ВТБ — 2 450 000 рублей. Просрочка».
Гена наклонился ближе, доверительно понизив голос:
— Она альфонсов содержит, пап. Мальчиков молодых. Покупает любовь. Понимаешь? А сейчас деньги кончились, коллекторы хвост прижали, дочка денег не дает... Вот она и нашла «тихую гавань». Тебя. Твою пенсию. Квартирку твою, которая пока на тебе.
Григорий Афанасьевич медленно снял очки. Мир вокруг поплыл, потерял четкость.
Перед его внутренним взором стояла его Нюрочка, знакомая и любимая до дрожи в коленях. Та, что сидела в зимнем саду и плакала над судьбой. «Я жила как в анабиозе... Ледяная была...Замороженная».
Ложь? Всё это была актерская игра? Чтобы разжалобить старика и закрыть кредиты за молодых любовников?
Мнительность, этот вечный спутник Григория, спавшая последние дни, проснулась и расправила черные крылья. Он вспомнил, как Нюра быстро согласилась на его предложение расписаться. Вспомнил её бегающий взгляд, когда он спрашивал о письмах. «Мама сожгла». А может, и не было никаких маминых козней? Может, это сама Нюра сожгла?
— Вот почему дочка её так лютует, — подливал масла в огонь Гена. — Она ж спасает мать от долгов. И тебя, кстати, спасает. Нина эта — она хоть и стерва, но дело своё знает.
Григорий сидел, сжимая бумаги так, что костяшки побелели.
Пятьдесят лет назад он поверил слухам про гулящую зазнобу. Поверил — и сломал себе жизнь. Сейчас перед ним были не слухи. Перед ним были документы. В Советском Союзе документы не врали.
— Уходи, — прошептал он.
— Батя, я же как лучше...
— Уходи!! — заорал Григорий Афанасьевич так истошно, что аж груши на тумбочке вздрогнули. — Вон отсюда! Оставь это и проваливай!
Гена вскочил. Задача была выполнена. Токсин недоверия был впрыснут.
— Я пойду, пап. Ты... ты это. Держись. Я с тобой. Кровь жеж не водица.
Он попятился к двери и исчез, оставив отца наедине с бумажной правдой, которая убивала вернее пули.
Вечер опустился на пансионат рано.
В 19:00, по плану, Григорий должен был выйти в северный коридор. Фаина сказала, что будет ждать у окна с фонариком. Это был условный сигнал Анне Васильевне, которая видела это окно из своего спецблока: «Я здесь, я люблю, я борюсь».
На часах было 19:00. Потом 19:15.
Григорий Афанасьевич сидел в темной комнате, глядя на светящиеся строчки выписки. «Ветров Артем. 1998 г.р.». Это мог быть год рождения его внука, которого у него по факту не было.
Старик не встал. Не пошел к окну.
Гордость и обида, старые, замшелые, но невероятно сильные, придавили его к креслу. «Опять обманули. Опять использовали. Старый дурак».
А в нескольких сотнях метров от него, в восточном крыле, Анна Васильевна стояла у окна, прижимая ладонь к холодному стеклу. Она вглядывалась в темноту северного корпуса. Она ждала огонька. Знака, что она не одна.
Прошел час. Окна оставались темными.
Анна сползла на пол. В голове звучал голос Нины: «Это симптом. Он поиграется и бросит. Старики эгоистичны».
В этот вечер она не пошла на ужин. Она легла лицом к стене и впервые за неделю не положила под подушку томик Ахматовой. Романтичные стихи умерли. Осталась жестокая проза.
Продолжение
📚Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить выход новых глав книги. Ваша Алина Вайсберг 💖