На ферме «Солнечный холм», где трава была зелёной, а облака — пушистыми, как сладкая вата, паслось овечье стадо. Среди них выделялась юная овечка по имени Пуффи. Не умом, нет. Она выделялась неукротимой мечтательностью. Пока другие овцы методично щипали траву и думали о жвачке, Пуффи заглядывалась на жеребят, резвящихся в соседнем загоне и мечтала хоть раз там побывать. Ей казалось, что в её кудрявой, слегка пыльной душе живёт что-то величественное.
Однажды, щипая особенно сочный клочок травки у дорожки, Пуффи наткнулась на диковинку. Это был вафельный рожок от мороженого, аккуратно вылинявший под солнцем, с остатками подтаявшей фисташковой сладости внутри. Пищевой интерес у овец — вещь простая: если зелёное и пахнет землёй — еда. Всё остальное — неясно, но, вероятно, тоже еда, просто нужно разобраться.
Пуффи начала обнюхивать странный предмет. Сначала сам конус — пахло ванилью и тайной. Потом сладкую лужу вокруг — пахло молоком и непонятными орехами. Увлёкшись, она ткнулась в липкую массу самым макушкой своей кудрявой головы. И когда попыталась оторваться — не вышло. Прилипло. Она всё-таки подняла голову от травы, но вот отделаться от прилипшего предмета не получалось.
— Бе-е-е? — прозвучал над её ухом голос подруги, овечки по имени Барабуся.
Пуффи повернулась. Барабуся смотрела на неё, широко раскрыв глаза.
— Бе-е-е! — это уже звучало, как восхищённое открытие. — Пуффи, да у тебя… РОГ! Прямо как у той волшебной лошади, про которую старая Полька ворчит! Ты… ты единорог!
Слово повисло в воздухе, наполненное ароматом фисташки и исполнения мечты. Пуффи почувствовала, как по её спине пробежал электрический разряд предназначения.
— Бе-е-е… — задумчиво протянула она. — Ну, раз я Единорог… Значит, моё место не здесь, среди жующих жвачку. Моё место — Там! Среди грации и породы!
И она помчалась к загону с лошадьми. Скакать, как они, она, увы, не умела. Её бег был скорее комично-уважительным перебиранием всех четырёх копытец одновременно, что-то среднее между галопом и панической суетой.
У забора она столкнулась с первой проблемой. Лошади перепрыгивали его легко и изящно. Пуффи встала на задние ноги, отчего её вафельный «рог» съехал на лоб, угрожающе хрустнув. Прыжок не задался. Пришлось искать калитку.
У калитки её ждал конюх Игнат, философски наблюдавший за тем, как будённовские лошади демонстрируют друг другу свою стать.
— Бе-е-е! — прозвучало у его сапога.
Игнат посмотрел вниз. Перед ним стояла овца с перепачканной в зелёно-кремовой субстанции мордой и каким-то хламом на голове.
— Ну, дела… — протянул Игнат. — Опять эта пастушка наша, Машка, счёт овец ведёт да под кустом засыпает. Ладно, заходи, пока, а то разбежишься. А я пока схожу до Машки. — И он впустил Пуффи в святая святых — в мир мускулов, грив и высокомерно раздутых ноздрей.
Началась эпоха великого непонимания. Пуффи, выпятив грудь (насколько это позволяла её пушистая конструкция), подходила к лошадям.
— Бе-е-е! (что означало: «Привет, собратья! Я — одна из вас, только… улучшенная!»)
Лошадь медленно поворачивала к ней голову, смотрела сверху вниз долгим, пустым взглядом и издавала мягкое, пренебрежительное: «Пффф-рр…»
— Бе! Не «пфф», а Пуффи! — парировала овечка, тряся головой, чтобы рог лучше блестел. — Бе-е-е-е! (Примерный перевод: «Вам надо больше работать над собой! Развивать духовность! Я, например, медитирую, щипля траву!»)
Лошади начинали ржать. Искренне, громко, до слёз. Они думали, что это какая-то новая, очень смешная порода овец-клоунов.
Кульминация наступила, когда любопытный жеребёнок по имени Ветерок, привлечённый сладким запахом, подошёл и без церемоний начал слизывать остатки мороженого с головы Пуффи.
— Бе-е-эй! Нахал! Что ты делаешь?! Это моя корона! Моя магия! — отчаянно блеяла Пуффи, мотая головой.
Но Ветерку было всё равно. Сладкое есть сладкое. Ловким движением губ он обглодал последние кусочки мороженого, а потом… хрустнул. Звук был звонкий, аппетитный и безжалостный. Жеребёнок с явным удовольствием начал жевать и сам вафельный рожок, превращая «рог единорога» в крошки прямо на голове у его владелицы.
В этот момент появилась сонная пастушка, разыскивавшая потеряшку. Увидев Пуффи с жующим жеребёнком у головы, она вздохнула, накинула ей на шею верёвку и потащила обратно.
— Пойдём, принцесса. Нагулялась. Да ещё и морду перепачкала.
Возвращение в стадо было торжественным. Подруги окружили её.
— Бе? (Как там, среди титанов? И где твой дивный рог?)
Пуффи, почёсывая голову, на которой теперь не было ничего, кроме лёгкой сладкой липкости, фыркнула:
— Бе-е-е! (Что ж эти лошади… Одни амбиции! Только жрут, ржут да лягаются! Примитивные создания! Даже рог волшебный оценить не могут — сожрали, не поперхнувшись! Вот когда управляющий заведёт настоящих единорогов — я к ним перееду. А пока… — она с наслаждением вцепилась зубами в сочный одуванчик. — А пока и тут травка ничего.)
Она снова была просто овцой. Но теперь — овцой с опытом и лёгкой травмой в виде съеденного над головой десерта. И иногда, когда ветер дул с конюшни, ей казалось, что он пахнет ванилью и мечтой.
А на ферме с тех пор говорили: «Не всяк, у кого рог на лбу — единорог. Иной раз это просто вафля, которую рано или поздно съест тот, кто не верит в сказки. Зато съест с удовольствием».
Пуффи не была с этим полностью согласна. Но щипала свою траву. С чувством выполненного, хоть и абсурдного и слегка съеденного над головой, долга.